— Лариса, нам правда идти некуда. Хотя бы на неделю можем ещё задержаться, — я стояла в её прихожей с Маричка на руках и изо всех сил старалась держаться спокойно. Без жалоб. Без давления. Просто просила по‑человечески.
Маричка уже клевала носом у меня на плече — тёплая, тяжёлая, в курточке. В одной руке я сжимала сумку с детскими вещами, в другой — пакет с игрушками. Роман стоял рядом и молчал.
Лариса замерла у двери и смотрела на меня своим ровным, отстранённым взглядом.
— Поживёте отдельно — поймёте, что такое жизнь, — произнесла она. — Это вам даже полезно. В воспитательных целях.
— Лариса, у Маричка здесь садик… вещи… кроватка… — я кивнула на дочку. — Она ведь совсем маленькая.
— Ничего, — невозмутимо ответила Лариса. — Не пропадёте. Руки-ноги есть. Я хочу пожить одна, мне ребёнок на нервы действует.
— Лариса… — Роман наконец заговорил. — Мы будем работать. Мы не собираемся сидеть у вас на шее. И раньше не сидели.
Лариса даже головы в его сторону не повернула.
И дверь захлопнулась.
Я осталась стоять на лестничной площадке, прижимая к себе ребёнка, и не сразу осознала, что это происходит на самом деле. Что нас действительно… выставили. Без веских причин. Просто из принципа. Такое с Лариса случалось и раньше, но сейчас это оказалось неожиданно… и больно.
Я была в декрете, Роман только что попал под сокращение на заводе. Новую работу он ещё не нашёл, а денег оставалось максимум на пару недель.
Роман молча взял сумку и тихо сказал:
А я всё ещё надеялась, что сейчас дверь распахнётся. Что Лариса передумает. Что это какая‑то проверка на прочность, которую я обязана выдержать.
Но дверь так и не открылась.
Если бы Лариса выгнала нас, зная, что у нас есть запасной вариант, — это было бы одно.
Но в итоге мы сняли такую жуткую избушку, что запах сырой печки до сих пор стоит у меня в памяти. На большее средств просто не хватило.
Крохотная комната, тесная кухня и удобства во дворе. По‑настоящему. Зимой. С маленьким ребёнком.
В первую же ночь Маричка закашлялась.
Я подбрасывала дрова, чтобы огонь не погас, и смотрела на её раскрасневшееся от жара личико. И упрямо твердила себе:
— Не плачь. Не сейчас. На слёзы нет времени.
Роман хватался за любую подработку. Я тоже старалась что‑то делать. Татьяна пришлось искать почти сразу — иначе мы бы просто не справились.
Татьяна выдержала всего месяц.
Как‑то утром она пришла, внимательно посмотрела на меня — с тёмными кругами под глазами, с кое‑как собранными волосами; я уже и не помнила, когда нормально ела, — и тихо произнесла:
— Оксана… вы только не обижайтесь. Я больше не могу. Мне тяжело видеть, в каких условиях вы растите ребёнка.