— Ты обязана нас впустить, Оксанка! Мы же семья! — с самого порога закричал Тарас так громко, что стекла едва не задребезжали.
Оксанка замерла на кухне с половником в руке, не сразу сообразив, о чём вообще речь. На плите тихо кипел суп, из комнаты доносился голос Леси — девочка напевала себе под нос, складывая игрушки после занятий. Всё вокруг было привычным, спокойным, тёплым. И вдруг — этот крик.
— В каком смысле «обязана»? — спросила Оксанка, ощущая, как неприятный холод разливается внутри.
— Мама сказала, что им больше некуда идти, — Тарас стянул ботинки прямо в коридоре, даже не подумав убрать их на коврик. — Квартиру они освободили. Теперь будут жить у нас.
— У нас? — переспросила она, уже догадываясь, к чему всё идёт. — В моей квартире?
— В нашей, — поправил он, избегая её взгляда. — После свадьбы всё общее.
Во рту у Оксанки пересохло. Она молча слушала, и с каждой секундой внутри будто что‑то надламывалось — словно старый шкаф трещит под тяжестью чужих чемоданов.
— Тарас, — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Это даже не обсуждается. Никто сюда не переедет.
— Это ты так постановила? — усмехнулся он. — А я решил иначе. Никита с Ульяной и детьми, мама — все переберутся сюда. Тебе что, жалко места?
Она посмотрела на мужа так, будто видела его впервые. Ещё совсем недавно он приносил цветы без повода и называл её самой разумной. А теперь стоял напротив, насупившись, как школьник, и требовал поселить в доме целую ораву родственников.
— Жалко? — переспросила Оксанка. — Да, жалко. Мне жалко наш покой. Жалко дочь. И себя тоже жалко.
Он раздражённо махнул рукой:
— Ты преувеличиваешь. В тесноте да не в обиде. Мама поможет по хозяйству, Ульяна с детьми — это не проблема, наоборот, живее станет.
Оксанка тихо усмехнулась. Веселее — это когда в ванную выстраивается очередь из восьми человек? Когда кухня превращается в склад кастрюль и гудит от детских голосов? Когда свекровь начинает учить Лесю «правильно жить»?
— Тарас, — она упёрлась ладонями в стол. — У тебя есть работа, у брата тоже. Если хотите помочь — снимите им жильё.
— И на какие средства? — вспыхнул он. — Я не олигарх.
— Тогда пусть Никита сам разбирается со своими трудностями. Я никому ничего не обязана.
— Ты эгоистка, — резко бросил Тарас. — Жена должна быть мягче, уважать родных мужа.
— Жена должна в первую очередь уважать себя, — спокойно ответила она. — А не превращать свой дом в проходной двор.
Повисла тяжёлая тишина. Лишь часы отмеряли секунды. Потом он не выдержал:
— Тебе просто не хочется жить с моей матерью! Она тебе мешает, вот в чём дело!
— А тебя не смущает, что твоя мама постоянно вмешивается в нашу жизнь? — ровно спросила Оксанка. — Тебе нормально, что она решает, где нам жить и кто здесь хозяин?
— Мать всегда права, — упрямо произнёс Тарас, будто повторяя давно заученные слова.
И тогда Оксанка ясно поняла: спор бесполезен. Эта мысль уже пустила корни у него в голове — глубоко и надолго.
Вечером разговор вспыхнул снова. Он вернулся поздно, раздражённый, пахнущий сигаретами, хотя два года назад клялся, что бросил. Устроился на диване, включил новости и, не поворачиваясь к ней, сказал:
— В субботу они приедут.
— В каком смысле «приедут»? — тихо, но с нарастающей яростью спросила Оксанка.
— В прямом. Мама всё упаковала. Никита с Ульяной тоже готовы.
Она села рядом и внимательно посмотрела на его профиль.
— То есть ты всё решил за меня? Даже не спросив?
— Это ненадолго, — отмахнулся он. — Пока не подыщут вариант.
— Ненадолго? — переспросила она. — Ты хоть раз видел, чтобы кто‑то из твоих делал что‑то временно?
Ответа не последовало. Он лишь прибавил звук телевизора.
Наутро, в семь часов, Оксанка стояла у окна с кружкой кофе. Двор казался серым и промозглым, деревья почти сбросили листву. Листья шуршали под колёсами машин, в воздухе смешались запах сырости и выхлопов. Ноябрь — месяц, когда всё вокруг будто устаёт.