В отделении банка стояла густая, вязкая тишина — словно воздух сгустился до состояния клея. Леся не сводила глаз с молодой сотрудницы за стойкой, отмечая её аккуратный маникюр в оттенке пыльной розы и бейджик с именем «Оксана». Услышанное никак не укладывалось у неё в голове. Слова, произнесённые вежливым и почти извиняющимся тоном, повисли в воздухе, не складываясь в осмысленную картину.
— Леся, на вашем счёте недостаточно средств. Точнее… там почти ничего не осталось.
— Как это — ничего? — голос прозвучал чужим и хриплым. — Проверьте ещё раз. Там должно быть почти три миллиона. Мы с мужем копили…
Оксана с отрепетированной участливостью развернула к ней монитор. На экране зелёными цифрами на белом фоне светилась сумма, от которой у Леси перехватило дыхание: 117 гривен 34 копейки.
— Вот, посмотрите сами. Последняя операция — полное снятие наличных. Два дня назад. В отделении на другом конце города.
Два дня назад… четверг… Богдан сказал тогда, что едет в область по делам: нужно было обсудить поставку нового оборудования для его небольшого цеха по производству мебельной фурнитуры. Обещал вернуться к вечеру. Но так и не появился дома. Телефон оказался выключен. Леся пыталась убедить себя, что он просто задержался где-то без связи, что вот-вот войдёт в дверь — уставший, пахнущий бензином и дорогой — и снова улыбнётся своей мальчишеской улыбкой, которая даже спустя тридцать лет всё ещё могла обезоружить её.
Она поднялась со стула; ноги казались ватными и непослушными. Поблагодарила девушку машинально и вышла на залитую солнцем улицу Черноморска. Июльская жара обрушилась ей на лицо раскалённым воздухом, но внутри было ледяно пусто: холод поднимался из груди ледяными иглами к горлу и голове.
Добравшись до ближайшей скамейки, она опустилась на неё тяжело и медленно. Сумка с документами для клиники в Германии показалась вдруг неподъёмной ношей: именно там их сын Мирослав должен был пройти сложнейшую операцию на колене после аварии — единственный шанс вернуть ему возможность ходить без боли. Всё было вложено в этот счёт: все накопления семьи за годы труда, проданный отцовский гараж, деньги взаймы у родных… Всё оформлено на Богдана — потому что он мужчина, потому что «разберётся лучше», как он всегда уверял.
Леся достала телефон и вновь набрала его номер.
«Абонент вне зоны доступа…» — механический голос звучал как приговор.
Она сидела посреди шумного города одна-одинёшенька; вокруг кипела жизнь Черноморска, а её мир рушился прямо под ногами: двадцать девять лет брака рассыпались прахом вместе с доверием и надеждой… Всё свелось к этим 117 гривнам 34 копейкам.
Первые дни пролетели словно сквозь плотный туман: она отвечала сыну автоматически.
— Папа уехал по делам… Связи нет пока… Да-да, я помню про перевод… Не волнуйся…
Каждое слово давалось тяжело; ложь резала горло изнутри острыми краями правды.
Она обзвонила всех знакомых семьи — никто ничего не знал о местонахождении Богдана. Поехала к его цеху: дверь была заперта новым замком; сосед по аренде — угрюмый мужчина в засаленной спецовке — сообщил ей без особого интереса:
— Он съехал ещё неделю назад… Всё оборудование распродал… Рабочим выплатил остатки… Сказал только одно: «Уезжаю начинать новую жизнь где-то на юге».
Новая жизнь… Эти два слова застряли у неё внутри занозой.
На третий вечер молчание стало невыносимым грузом; Леся решилась позвонить единственному человеку, кому могла довериться без страха быть осуждённой — своей коллеге по библиотеке и близкой подруге Ганне.
— Ганна… можешь приехать? – прошептала она устало.
Ганна приехала через сорок минут с пакетом выпечки и бутылкой вина под мышкой. Она была полной противоположностью Леси: энергичная женщина с короткой стрижкой и цепким взглядом; говорила громко и уверенно даже тогда, когда молчала глазами.
Без лишних слов прошла на кухню: поставила бутылку муската из Крыма на стол рядом с сыром и двумя бокалами.
— Ну? Рассказывай всё как есть…
И Леся рассказала всё до последней детали: про банк и исчезнувшие средства со счёта; про закрытый цех; про отключённый телефон мужа…
Говорила спокойно – будто читала отчёт вслух перед комиссией – ни слёз, ни эмоций… Только факты один за другим ложились между ними тяжёлым грузом молчания…
После паузы Ганна налила вина себе и Лесе:
— Ну вот же мерзавец… Прости меня за прямоту… Но другого слова тут нет… Деньги сына украсть – это уже за гранью человеческого…
— Я просто не знаю теперь… Что сказать Мирославу?.. Он так надеялся…
— Говори правду как есть! Он взрослый парень – поймёт сам всё про своего отца! А этому предателю всё вернётся сполна! Закон бумеранга никто ещё не отменял!
Она сделала глоток вина:
— Ты заявление писала? В полицию?
Леся покачала головой.
— Какой в этом смысл? Мы ведь супруги. Счёт оформлен на него. Он просто взял то, что считал своим.