— Нет, — спокойно произнесла Ирина. Это негромкое слово прозвучало сильнее любого крика. В комнате повисла тишина. Светлана приоткрыла рот.
— Что значит «нет»? — Михайло шагнул к ней.
— Я не стану звонить. И ты больше не будешь мне указывать. Никогда.
Она смотрела ему прямо в глаза, и впервые за восемь лет совместной жизни он первым отвел взгляд. Пусть всего на миг, но это было достаточно. Однако злость взяла верх.
— Ага, ясно… У тебя нервы шалят перед праздниками, да? — Он попытался взять себя в руки и заговорил с привычной надменностью. — Ступай на кухню, займись салатами. Еще успеем всё приготовить. А детей…
— Ты не понял меня, — перебила его Ирина. Она прошла мимо него в гостиную, подошла к столу и взяла пустую банку из-под оливок — символ завершения их «идеальной» семейной картины. — Я пришла не готовить ужин. Я пришла забрать кое-что и кое-что сказать.
Она обвела взглядом его родных: Светлану, которая смотрела на нее с немым укором; Степана, который презрительно фыркнул; Зоряну с ее язвительной ухмылкой.
— Вы все сидите здесь… В моем доме… На мебели, которую я выбирала… И ждете от меня еды и прислуживания как от какой-то «свиньи». Ну что ж… С наступающим вас праздником.
— Ирина! Очнись! Как ты разговариваешь?! — прошипела Светлана.
— Разговор? — Ирина криво усмехнулась. Улыбка вышла странной и горькой. — Это мой обычный голос. Просто вы его никогда не слышали раньше. Вы привыкли к покорному «да, Михайло», «сейчас сделаю», «прости меня». Всё закончилось.
Она повернулась к мужу:
— Ты хотел сюрприз под Новый год? Лови: я ухожу. С детьми. Навсегда. Банковская карта для покупок лежит в спальне на тумбочке — там триста гривен осталось… Хватит на батон и чайный пакетик для вашего семейного застолья.
Михайло остолбенел: он будто перестал понимать происходящее.
— Ты… ты не уйдешь! У тебя ничего нет! Ни копейки! Без меня ты никто!
— Может быть, — спокойно ответила Ирина. — Но даже быть «никем» лучше, чем оставаться «свиньей». А деньги… появятся как-нибудь сами собой. Миллионы людей живут без твоего унижения и милостыни – думаю, мы тоже справимся. У меня есть работа.
Развернувшись, она направилась в спальню собирать вещи. Михайло бросился следом:
— Я этого не допущу! Ты моя жена! Дети мои! — Он схватил ее за руку так сильно, как делал это раньше – больно и властно.
Ирина медленно перевела взгляд на его пальцы у себя на руке – потом посмотрела ему прямо в лицо:
— Отпусти сейчас же… Или я вызываю полицию и говорю им всё: что пьяный муж напал при свидетелях; что я боюсь за свою жизнь; что у меня есть синяки – старые шрамы от тебя… На теле и внутри меня тоже… Отпусти руку!
Он отпустил её сразу же – рука бессильно повисла в воздухе… В глазах у него мелькнуло не только бешенство – там был страх… Страх потерять власть над той женщиной, которую он считал своей вещью… своей тенью… сосудом для всей своей злобы…
Он понял: она говорит всерьез.
Ирина быстро собрала самое необходимое в старую спортивную сумку: документы свои и детей, медицинские карты малышей, несколько комплектов одежды да фотографию родителей… Всё остальное – мебель мужа, техника мужа… вся эта показная «полная чаша», которой он так гордился перед гостями – оставалось здесь… В этом уютном аду с красивыми обоями…
Когда она вышла в прихожую с сумкой на плече, вся его родня замерла в молчании. Они смотрели на нее так, будто перед ними вдруг заговорил шкаф. Или будто перед ними стояло нечто пугающее и чужое.