В квартире осталась только тишина…
В квартире воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь сиплым, натужным дыханием Ганны. Светлана подошла к креслу. Её охватило желание закричать: «За что?!», но взгляд упал на одинокую слезу, медленно скатившуюся по щеке старушки. Крик застыл в груди.
Жизнь раскололась на «до» и «после». Дни слились в однообразный круговорот: утренние процедуры, тарелка каши, таблетки, смена постельного белья, прогулка в инвалидном кресле до дворовой лавочки, обед, чтение вслух, телевизор, ужин и бессонные ночи с частыми пробуждениями. Светлана оставила офисную работу и перешла на удалёнку с ощутимым снижением дохода. Личная жизнь окончательно сошла на нет. Иногда звонил Николай: «Как ты там? Держишься? Спасибо тебе огромное, Светлана! Ты у нас просто герой! Ой, извини — меня зовут!» — и бодро отключался.
Ганна почти не говорила. Она просто смотрела. Её взгляд задерживался на Светлане — когда та засыпала в кресле с книгой в руках от усталости или мыла полы, или готовила жидкий суп-пюре. В этих взглядах читались страдание, вина и нечто ещё — то, что Светлана никак не могла понять.
Однажды поздней осенью за окном хлестал ледяной дождь — тогда всё и произошло. У Ганны поднялась температура; дыхание стало прерывистым и сиплым. Врачи из скорой помощи после осмотра сказали мрачно: «Двусторонняя пневмония… В её состоянии… готовьтесь к худшему». Старушку увезли в больницу.
В отделении интенсивной терапии царили запах антисептиков и ощущение безысходности. Светлана дежурила сутками у кровати бабушки. Владимир с Татьяной звонили раз в сутки — формально интересовались состоянием. Николай приехал всего однажды: пробыл десять минут, бросил: «Держись», — и исчез.
И вот среди одной из таких бесконечных ночей под тихое пищание аппаратов Светлана сидела рядом с кроватью Ганны и прошептала сквозь слёзы:
«Ганна… я так устала… Мне так больно… Почему ты всегда выбирала его? Почему ты так поступила со мной?..»
Ответа она не ждала. Но вдруг почувствовала лёгкое движение руки старушки. Ганна открыла глаза — ясные и пронзительные, как когда-то в детстве. С огромным усилием она пошевелила пальцами; Светлана тут же взяла её ладонь — холодную и невесомую словно осенний листок.
Губы Ганны начали шевелиться; Светлана наклонилась ближе.
«Не… я…» — выдохнула старушка сквозь слёзы. «Не могла… иначе… Они бы всё… забрали… тебя бы выгнали… Ты добрая… Он возьмёт… но даже тебе… не даст…»
Она умолкла от изнеможения. Светлана застыла над ней в растерянности, пытаясь уловить смысл обрывков фраз: «Не могла иначе… Они бы забрали… Он возьмёт…»
И вдруг всё стало ясно как вспышка молнии среди ночи.
Ганна вовсе не предпочитала Николая ей самой… Она его боялась? Боялась его жадности? Потворства родителей? Осознавала ли она тогда всю глубину последствий? Если бы завещание досталось Светлане — Владимир с Татьяной вместе с Николаем превратили бы её жизнь в кошмар: оспорили бы документы через суды или попросту выжили бы её из квартиры и дачи…
А так они получили желаемое без борьбы.
А Ганна получила уголок тишины рядом с той единственной внучкой, которую действительно любила всем сердцем.
Ценой страшной несправедливости для этой самой любимой души…