У него задрожали пальцы. Он схватил конверт, разорвал его и бросил на пол. Купюры рассыпались по полу кафе. Люди за соседними столиками обернулись.
— Я ей всё скажу… — прошептал он. — Клянусь…
— Не надо, — Ярина накрыла его руку своей ладонью. — Послушай меня внимательно. Я жду ребёнка.
Повисла тишина. Роман смотрел на неё, не отводя взгляда. Затем медленно начал улыбаться — впервые за последние три дня эта улыбка была искренней.
— Восемь недель. Хотела рассказать на юбилее… Думала, это что-то изменит… — Ярина усмехнулась. — Как же я ошибалась.
Роман обнял её прямо там, среди столиков и рассыпанных купюр. Прижал к себе крепко-крепко, так что она услышала биение его сердца.
— Мы уедем отсюда, — заговорил он быстро и с жаром. — Покинем этот город навсегда. Я найду работу в другом месте… Мама не узнает, где мы живём… Начнём всё заново.
— Я серьёзно, — он отстранился и посмотрел ей в глаза. — Прости меня… За всё: за то, что не смог тебя защитить… За то, что позволил ей вмешиваться…
— Ты защитил меня тогда, когда ушёл с того юбилея, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Это многое значит для меня.
Через неделю они уехали из города. Роман нашёл хорошую вакансию во Львове: перспективную и стабильную работу. Ярина устроилась удалённо работать из дома. Квартира была съёмной, мебель старенькой… Но это было их пространство: без Галины и её ядовитых слов.
Роман позвонил матери всего один раз: сообщил о переезде и сказал прямо, что она больше никогда не увидит ни его самого, ни своего внука.
Галина долго молчала в ответ… Потом произнесла:
— Ты ещё пожалеешь об этом.
— Нет… Это вы пожалеете… — тихо сказал Роман и отключился.
Галина сидела одна в своей просторной квартире на Кутузовском проспекте: пять комнат с дизайнерским ремонтом и видом на Запорожье… Всё выглядело идеально внешне – но внутри царила пустота.
Роман больше не звонил ей и даже не писал ни строчки – исчез так бесследно, будто никогда не существовал рядом с ней.
Сначала она злилась до бешенства… Потом пыталась их найти – наняла частного сыщика… Но сын оказался предусмотрительным: сменил номер телефона, удалился из всех соцсетей и словно растворился в воздухе…
Постепенно от неё отвернулись все друзья – оказалось вдруг неожиданно: их «дружба» держалась лишь на деньгах да связях… А когда влияние Галины ослабло вместе с возрастом – один за другим они исчезли из её жизни…
Лариса умерла от инсульта… На похоронах собралось всего десять человек…
Галина сидела у окна и смотрела на городскую суету сквозь стекло… Телефон молчал беззвучно весь день… Горничная приходила дважды в неделю – убиралась молча и так же тихо уходила…
Однажды она рылась в старых вещах – случайно наткнулась на фотографию: Роману там было лет пять… Он сидел у неё на коленях смеющийся… И она тоже улыбалась тогда – по-настоящему искренне… Не той холодной маской светской дамы…
Когда всё пошло наперекосяк? Когда власть стала для неё важнее любви? Когда статус оказался ценнее собственного сына?
Она провела пальцем по фотографии… Потом аккуратно вернула снимок обратно в коробку… Закрыла крышку… Заперла…
Телефон лежал рядом – чёрный корпус без сигнала жизни… Она могла бы набрать номер сама… Попросить прощения… Попробовать вернуть сына…
Но гордость мешала сделать первый шаг…
И вот она снова сидела одна посреди роскошной квартиры с дорогой мебелью под хрустальными люстрами…
Во Львове шёл снег… Ярина катала коляску вдоль реки по заснеженной набережной… Их сын Марко мирно спал внутри под тёплым одеялом… Рядом шёл Роман – держал жену за руку…
— Как думаешь… Она когда-нибудь?.. — начал он фразу нерешительно.
— Не знаю… — пожала плечами Ярина.— И знаешь что? Мне уже всё равно… У нас есть мы трое – этого достаточно…
Роман кивнул молча… Потом наклонился к коляске и поправил пледик малышу…
— Марко вылитый ты! – сказала вдруг Ярина со смехом.
— Нет уж! Он весь в тебя! У него твои глаза!
Они рассмеялись оба одновременно – легко и свободно: без боли прошлого или сожалений…
А где-то далеко–далеко в Запорожье старая женщина сидела одна у окна своей пустой квартиры…
Она выиграла все битвы ради власти…
Но проиграла самое главное —
Войну за любовь собственного сына…
И теперь винить было больше некого —