София распахнула дверь и молча стояла в стороне, пока остальные не покинули комнату.
На пороге Наталья обернулась:
— Если предашь — я этого тебе не прощу. Никогда.
Дом за вишнёвым садом выглядел покосившимся, с облупленными ставнями и выцветшей краской. София толкнула калитку. Во дворе качались старые качели из автомобильной шины и стоял облупленный пластиковый столик. Она постучала в дверь.
Её открыла женщина — худая до прозрачности, волосы собраны в хвост резинкой, лицо бледное и усталое, под глазами тени недосыпа. Увидев Софию, она сразу всё поняла.
Они молча смотрели друг на друга. София ожидала встретить наглую разлучницу. Но перед ней стояла измученная жизнью женщина, у которой даже дыхание было настороженным от страха.
— Проходите, — Надя отошла в сторону.
Внутри пахло лекарствами и гречневой кашей. На диване сидели двое детей: мальчик лет двенадцати и девочка помладше. Матвей внимательно наблюдал за Софией, и у неё внутри всё похолодело. Это лицо… Она видела его двадцать лет назад — когда Богдан был ещё юным.
— Он сказал мне, что вы расстались три года назад… — Надя опустилась на стул и заговорила тихо: — Я ему поверила. Тогда я работала на фасовке продукции, он приезжал проверять смены… Мы разговорились… Он был добрый… внимательный… Когда у меня начались проблемы со здоровьем — он помог найти врачей… А потом… я полюбила его… И думала… что мы семья…
Она замолчала и крепко сцепила пальцы рук на коленях. София присела напротив неё.
— Когда узнали правду?
— Уже после того как он умер… — Надя подняла глаза; в них застыл такой стыд, что Софии стало всё ясно без слов: — Мне позвонил нотариус… Я не могла поверить… Чувствую себя ужасно… Клянусь вам… я ничего не знала…
Матвей поднялся с дивана и подошёл к Софии вплотную. Его голос звучал спокойно, но решительно:
— Вы хотите всё отсудить? Маме нужна операция… Без неё она не доживёт до лета… Делать её могут только в столице… Там есть клиника… Если вы подадите иск сейчас – она не успеет…
София смотрела на мальчика и чувствовала комок в горле. Она приехала увидеть врага своего брака… А увидела женщину, которую тоже обманули… И детей – просто мечтающих спасти мать…
— Мне нужно подумать… — едва слышно произнесла она.
Когда она уже выходила со двора, Надя окликнула её:
— Я бы отказалась от всего сама… Но мне нечем платить за лечение… У меня только дети остались… И я боюсь оставить их одних…
Поздней ночью София перебирала вещи Богдана. Среди прочего нашёлся его старый ежедневник – тот самый блокнот, который он однажды забыл дома полгода назад. Перелистывая страницы с его почерком, она наткнулась на запись:
«Как сказать это Софии? Она посвятила мне всю свою жизнь… А я оказался разорван пополам… Надя и дети – они стали частью меня… Но предать Софию я тоже не могу… Как так вышло? Почему нет выбора?..»
Чуть ниже мелким почерком было приписано: «Надя теряет силы… Врачи говорят – осталось полгода или меньше… Операция – единственный шанс спасти её жизнь… Мне страшно и стыдно одновременно… Но отпустить её я просто не могу…»
София захлопнула тетрадь. Осталась сидеть в полумраке и впервые за последние три недели позволила себе слёзы. Не от боли или обиды — от осознания, что всё оказалось куда сложнее, чем казалось. Богдан не был бессердечным изменщиком. Он оказался человеком, запутавшимся в обстоятельствах и не сумевшим найти путь.