Я ясно помнила тот самый первый день. Объятия, полные радости, аромат свежей выпечки, заливистый смех. Потом началось с невинного: «Алина, ты точно уверена, что шторы стоит вешать именно так?», затем пошли замечания по поводу моего рациона, а позже — критика моей удалённой работы. Всё это постепенно переросло в полный контроль. Люба готовила Назару его любимые блюда — такие, которые у меня якобы никогда не получались «так вкусно». Она вспоминала его институтскую подругу, которая была «настоящей невестой» и «умела ухаживать». А когда я принимала душ — она без стеснения брала трубку на мой звонящий телефон.
Каждый раз, когда я пыталась хоть как-то возразить, Назар произносил одни и те же фразы: «Она ведь из лучших побуждений», «Она старше — ей виднее», «Не обижай Любу, у неё жизнь была непростой».
И вот теперь — мои вещи. Моя последняя граница.
— Я не собираюсь извиняться, — сказала я спокойно. — Я просила уважать моё личное пространство. Это не каприз и не сцена. Это простое правило. Когда она приходит сюда — я ведь не лезу к ней в сумку. Не переставляю ничего в её комнате.
— В комнате для гостей, — поправил Назар. — А это наш общий дом. И мама старается сделать его уютнее.
— Уютнее для кого? — вырвалось у меня прежде чем успела подумать. — Мои духи стоят там, где мне неудобно их брать. Документы перемешаны… Я ведь здесь работаю! Мне важно знать, что где лежит! А она всё перекладывает по-своему… Я потом ничего найти не могу! Всё перевёрнуто вверх дном! Мне здесь тяжело находиться!
Люба разрыдалась ещё громче.
— Прости меня, сыночек… Видимо я уже совсем отстала от жизни… Старая стала… никому ненужная… Лучше уж вернусь к себе в свою старую хрущёвку…
— Мама, ну хватит! Ты нам нужна! — Назар обнял её крепко; лицо его исказилось от боли и злости одновременно. Он посмотрел на меня так, будто перед ним стояло чудовище:
— Ну что? Довела пожилого человека до слёз из-за какого-то дневника!
Внутри меня что-то оборвалось. Не громко и внезапно, а тихо и чисто – словно лопнула струна под натяжением слишком долгим и сильным. Исчезли все чувства – любовь к мужу, сочувствие к свекрови… Желание быть хорошей женой и угодной невесткой испарилось бесследно. Осталась только холодная ясность и простое понимание одной вещи.
Я перевела взгляд с заплаканной Любы на Назара.
— Назар… Чья это квартира?
Он замер в растерянности:
— Кому принадлежит эта квартира? Кто её купил? На чьи деньги?
Его лицо налилось краской:
— Что за разговоры?! Это наш общий дом!
— Нет… — ответила я мягко и уверенно. — Это моя квартира. Куплена на средства от продажи квартиры Елизаветы – бабушкиной хрущёвки – которую она завещала мне одной. Твоё имя нигде в документах не указано… Ты здесь прописан – да… ты живёшь тут как дома… но юридически это моя собственность. То жильё, которое мы приобрели вместе – это дача за городом… А эта квартира – исключительно моя.
Комната погрузилась в тишину; только слышалось тиканье часов да приглушённые всхлипы Любы… которые вдруг стихли: она прислушивалась внимательно.
— Ты хочешь этим укорить меня? Начать делить имущество сейчас?! В такой момент?! — прошипел Назар сквозь зубы.
— Это вовсе не момент слабости… Это предел терпения… За три года я ни разу этого тебе не напоминала… Всегда считала эту квартиру нашей…
Но сейчас я спрашиваю тебя как хозяйка этого пространства.