«Она всегда была такой. С отцом… он просто сдался. Я надеялся, ты окажешься сильнее».
«Я и есть сильная. Потому и не сломалась. Я просто вернула себе границы».
Он тяжело опустился на диван, спрятав лицо в ладонях.
«Что теперь? Она этого не простит».
«А тебе нужно прощение? Или всё же важно, чтобы она наконец осознала: у тебя своя жизнь?»
Он долго молчал. За окном дождь постепенно утихал, переходя в мелкую морось.
«Прости, — выдохнул он наконец. — Просто я привык её утешать. Так проще, чем спорить».
«Теперь придётся вступать в споры с ней. Если хочешь сохранить нас. Или со мной — если выберешь её».
Он посмотрел на меня — по-настоящему, впервые за долгое время. В его взгляде отразились моя усталость, одиночество и твёрдость.
«Я выбираю тебя», — тихо произнёс он. — «Но это будет очень непросто».
«Зато по-настоящему», — ответила я и присела рядом, не касаясь его плеча. Между нами всё ещё зияла пропасть, но впервые она казалась преодолимой.
Прошёл час, раздался звонок телефона. Он взглянул на экран и тяжело вздохнул: «Люба. Доехала».
«Поговори с ней спокойно. Скажи ей, что любишь её. Но также скажи: я твоя жена, этот дом наш общий, и правила здесь устанавливаются вместе. И следующий приезд возможен только тогда, когда она будет готова их уважать».
Он кивнул и вышел на балкон поговорить по телефону. До меня доносились обрывки слов: «Да, Люба… нет… понимаю… но Алина… наши условия…»
Я направилась в спальню. Расставила флаконы по местам. Подняла дневник с потрескавшейся обложкой и провела пальцами по коже переплёта. Не открывая его, аккуратно убрала обратно в ящик — не под груду вещей, а бережно и осознанно.
Затем принялась приводить комнату в порядок — не тот мнимый порядок стерильного контроля, который навязывала она; а свой собственный: живой, немного хаотичный — но наш.
Когда Назар вернулся с балкона, он выглядел уставшим до предела — но уже спокойным.
«Она сказала: мы её не любим… И повесила трубку».
«Это её право так думать», — ответила я тихо. — «Но это неправда… И она знает это сама. Просто терять контроль больно».
Он подошёл ко мне и осторожно заключил в объятия. Я осталась рядом.
«Прости», — снова прошептал он; теперь в его голосе звучала настоящая боль — за меня.
«Не надо извинений», — сказала я спокойно. — «Просто больше никогда не говори «Люба, не плачь», когда плачу я».
Он крепче прижал меня к себе; и в этом объятии больше никого не было между нами двоими: только мы сами и наш дом – тот самый дом, который вновь стал нашим собственным пространством: со своим беспорядком, дождём за окном и трудными разговорами впереди – но нашим.
А где-то на остановке за двести километров отсюда под моросящим осенним дождём стояла Люба с дорожной сумкой наперевес – обиженная… но уже понимающая: её мальчик вырос окончательно. Он больше не только Назар – сын Любы; он стал мужем Алины.
И может быть впервые за всю жизнь она плакала не ради того чтобы добиться чего-то… а потому что действительно было больно отпустить.
И именно в этом парадоксальном моменте рождалась надежда – надежда на искренность… пусть даже когда-нибудь потом.