Я затаила дыхание, когда он поднял руку. Мгновение словно застыло, растянувшись до бесконечности. Я успела заметить заусенец на его указательном пальце и тёмное пятнышко машинного масла под ногтем.
— Раз, — произнёс Остап ровным, почти безэмоциональным голосом, как будто читал текст с экрана.
Удар пришёлся в плечо — от резкого толчка я отпрянула назад и прижалась к холодильнику. Позади раздался звон посуды — громче, чем сам звук удара.
— Два, — продолжил он тем же тоном.
Второй удар пришёлся в то же место. Боль вспыхнула острой волной. Я не издала ни звука. Уже лет пять не кричу. Крики только сильнее его раздражают, затягивают «процесс».
— Три… — он сделал паузу и перевёл дыхание. — Достаточно? Или продолжим?
Я быстро закивала, опустив взгляд к полу. На кафельных плитках у его ботинок лежала мелкая стружка — принёс из гаража. Как всегда.
— Вот и правильно, — он коснулся моей щеки ладонью почти нежно. — Умница. Не доводи больше. А то сама виновата будешь.
Развернувшись, Остап направился в ванную мыть руки. Я осталась стоять у холодильника, медленно разминая затекшее плечо. В голове крутилась одна мысль: «Сорок пять тысяч… Через неделю аванс… Сорок пять тысяч».
Это была моя зарплата главного бухгалтера в небольшой транспортной компании. Пять дней в неделю я считала чужие деньги с девяти утра до шести вечера. А по вечерам возвращалась в эту трёхкомнатную квартиру, купленную в ипотеку двенадцать лет назад, и считала удары мужа.
Из ванной донёсся шум воды. Я подошла к окну и отодвинула занавеску из тюля. Пятый этаж нашего дома; под окнами пустовала детская площадка — поздний час уже никого не оставлял на улице. Я представила себе: открыть окно и просто шагнуть вперёд… Но эта картина вызывала не облегчение, а страх. Не перед смертью даже… А перед тем, что так никогда и не попробую пожить по-настоящему.
Остап вышел из ванной с запахом мыла и дешёвого дезодоранта для мужчин. Он сел за стол: ужин давно остыл — котлеты с макаронами да огуречный салат.
— Садись уже, — бросил он без взгляда в мою сторону. — Чего застыла?
Я молча опустилась на стул и начала есть автоматически: вкус еды совсем не ощущался во рту. Он говорил о работе: начальник дурак, платят копейки… Скоро откроет свой гараж… Я кивала машинально: это был наш привычный обман друг другу каждый вечер… Он верил в этот гараж как ребёнок в сказку; я верила лишь в то, что если буду молчать и соглашаться — ударов станет меньше.
— Мария завтра приедет, — сказал он вдруг после паузы между жеванием и глотком воды.— На неделю останется… Разложи ей диван в зале.
У меня внутри всё сжалось от этих слов: Мария была его сестрой… Моей «союзницей». Та самая женщина, которая однажды увидела у меня синяк под глазом и прошептала при объятии: «Терпи, Оксана… Он ведь кормит вас… У всех мужики такие… Главное ведь что? Не пьёт же! И по бабам не бегает». И я тогда поверила ей… Потому что отчаянно нуждалась хоть в какой-то поддержке.
— Хорошо… Подушки чистые есть…
Он хмыкнул себе под нос и ушёл включать телевизор в комнату; я осталась на кухне перемывать посуду после ужина… Тёплая вода обжигала сбитые костяшки пальцев… Я посмотрела на свои руки: уверенные при работе с калькулятором – дрожащие над кастрюлей супа…
«Сорок пять тысяч гривен», – снова повторилось у меня внутри.— Мои деньги… За которые я терплю всё это…
И именно тем вечером – под комментаторский ор про футбольный матч из-за двери – я впервые не просто подумала о побеге… Я начала считать всерьёз…
Мы познакомились на дне рождения общей знакомой мне девушки – мне тогда было двадцать шесть лет; ему исполнилось тридцать… Красотой Остап не выделялся особо – но чувствовалась сила… Не грубая физическая мощь (хотя она тоже была), а внутренняя уверенность какая-то… Он держался просто; шутил легко; смотрел прямо в глаза без фальши или позы…
Работал слесарем на заводе – говорил всегда с гордостью: «Руки мои – вот главное богатство». Мне же – дочери школьной учительницы и инженера-конструктора из проектного бюро – это казалось почти романтичным образом настоящего мужчины из реального мира…
Остап ухаживал настойчиво без лишнего пафоса: цветами баловал редко; но однажды узнал про сломанную ручку у моей старенькой «девятки» – пришёл после смены прямо ко мне во двор зимой да починил всё за полчаса… Руки замёрзли насквозь – но улыбался широко:
— Всё! Теперь уже точно не бросишь!
Я тогда рассмеялась искренне – приняла это за шутку…
Предупреждающие знаки были уже тогда: ревность к коллегам-мужчинам; недовольство моими задержками после работы или курсами повышения квалификации…
«Чему там учиться? Цифры они ж одинаковые», – бурчал он неоднократно…
Но мне казалось это милым проявлением заботы или желания быть единственным для меня человеком…
Через год мы поженились скромно без особых торжеств…
Первый серьёзный конфликт произошёл спустя месяц после переезда сюда… Тогда я купила новые шторы на премию свою личную…
Он пришёл домой вечером усталый; посмотрел равнодушно:
— Деньги зря потратила! Какая-то тряпка! Кто тебя спрашивал вообще?
Я попыталась спокойно объяснить: мол мои деньги были; живём тут вместе ведь…
Он ничего не сказал громко… Просто взял мою руку обеими ладонями так крепко – что суставы хрустнули…
И тихим голосом произнёс:
— Тут живём МЫ! И решаем МЫ! Поняла?
Боль была настолько неожиданной – что я оцепенела…
Он отпустил руку спокойно пошёл ужинать как ни в чём ни бывало…
А я стояла посреди комнаты смотрела на красные следы его пальцев у себя на коже…
И убеждала себя мысленно:
«Наверное устал сильно сегодня… Стресс какой-то был там у него на работе… Это случайность».
Почти сразу после этого я забеременела Софией…
Почему-то тогда решила сама себе внушить: вот родится ребёнок — всё изменится к лучшему!
Он действительно был счастлив будущему отцовству — носил меня буквально на руках — исполнял капризы — стал мягче…
Удары прекратились вовсе — какое-то время даже дышалось легче…
Я подумала тогда всерьёз — может быть правда? Просто раньше эмоции выражать иначе не умел?
София родилась здоровой красивой малышкой…
Но прошло всего несколько недель после выписки домой — как однажды вечером (я забыла купить его любимый соус к пельменям) — Остап метнул тарелку об стену со словами:
— Ты вообще думаешь хоть иногда обо мне?! Только о себе да о ребёнке!