Меня охватила паника вовсе не за себя даже — а за Софию которая расплакалась истошно из соседней комнаты…
И снова начались оправдания внутри:
«Ну он же тоже устает сильно каждый день работает тяжело нервничает много».
Шли годы… София росла умной доброй девочкой…
Остап продвигался по службе постепенно: сначала бригадир потом мастер участка…
Зарплата росла понемногу у нас обоих; ипотека была погашена полностью; появилась машина своя наконец-то…
Со стороны мы выглядели вполне благополучной украинской семьёй:
Мужик трудяга жена бухгалтер дочь отличница школы…
Но внутри дома установился свой ритуал жизни:
Его раздражение копилось медленно как пар внутри котельного бака –
и рано или поздно вырывалось наружу —
то через резкий окрик;
то через эти холодные расчётливые удары —
будто где-то прочитал,
что так якобы культурнее обращаться с женщиной…
Я оставалась рядом всё те же причины –
что удерживают миллионы других женщин:
из страха остаться одной;
из ощущения полной беспомощности перед жизнью вне этой квартиры,
в которой давно перестало быть домом
Из жалости к нему — в те редкие вечера, когда он возвращался с работы, садился на кухне в темноте и молча смотрел в одну точку. Тогда он не казался чудовищем. Он выглядел сломленным, измученным мальчиком. И я убеждала себя: смогу его «починить». Это была моя слепая зона. Я, человек цифр и логики, верила в наивную сказку о том, что любовь способна переделать человека.
Мария приехала, как обещала. С тяжёлым чемоданом и парочкой свежих сплетен из своего города. Она была старше Остапа на два года и всегда держалась как семейный стратег.
— Ой, Оксаночка, ты опять какая-то бледная, — сказала она, обнимая меня у порога. — Не высыпаешься? Мужа беречь надо, конечно… но про себя забывать тоже нельзя.
Я натянуто улыбнулась. От её объятий пахло тем же дешёвым парфюмом, что и десять лет назад.
Позже вечером мы сидели на кухне с чаем — Остап ушёл в гараж. Мария расспрашивала про Софию и мою работу. А потом вдруг посмотрела поверх кружки и спросила:
— А Остап… он всё ещё бывает резким?
Вопрос повис между нами тяжёлой паузой. Желудок сжался от напряжения. Это был шанс выговориться. Возможность услышать не «терпи», а «уходи».
— Бывает… — выдавила я еле слышно, опуская взгляд. — Мария… я не знаю уже… иногда так страшно…
— Оксана… — перебила она меня мягко и положила руку поверх моей ладони. В голосе зазвучали наставнические нотки: — Мужчина ведь как дикарь: его надо приручать лаской. Ты же умная женщина! Ты его на работу вытолкнула — он тебе за это благодарен должен быть! Не расслабляйся! А то что дальше? Развод? В сорок лет? С ребёнком? Кому ты такая будешь нужна? Квартиру делить? Софию по судам таскать?.. Ты вообще об этом думала?
Её слова падали глухо и тяжело — словно камни засыпали единственный выход наружу. Это было не сочувствие — это был инструктаж по выживанию в клетке.
— Наверное… ты права… — прошептала я почти беззвучно.
— Конечно права! — бодро хлопнула себя по коленям Мария. — Я жизнь прожила! Терпи, милая моя! Все терпят!
И тогда я поняла: мой главный «союзник» оказался надзирателем этой тюрьмы под названием «семья». Её задача была не помочь мне сбежать из клетки… а следить, чтобы я сидела тихо и не нарушала порядок её мира.
Софии тогда было уже четырнадцать лет; она всё чаще замыкалась в себе. Друзей домой больше не звала вовсе. Как-то раз я зашла к ней в комнату и увидела странную сцену: она ставила стул спинкой к двери вплотную к косяку.
— Что ты делаешь? — спросила я осторожно.
— Ничего… балуюсь просто… — ответила она отстранённо и отошла от стула.
Позже до меня дошло: этот стул задержал бы дверь при резком открывании хотя бы на пару секунд… Моя дочь строила защитные баррикады у себя в комнате от собственного отца… Эта сцена отпечаталась внутри сильнее любого удара…
На работе я изменилась незаметно для окружающих: перестала просто сводить дебет с кредитом — начала изучать законы тонко и внимательно: как можно переоформить часть вклада (он был записан на меня), сколько потребуется денег на аренду однокомнатной квартиры с залогом за первый и последний месяц… Минимум пятьдесят тысяч гривен… У меня было тридцать тысяч накопленных мелкими суммами за год…
Я связалась со старым университетским знакомым-юристом. Мы встретились днём в кафе во время моего обеденного перерыва; руки дрожали от страха быть замеченной кем-то знакомым.
— Всё типично… но сложно, — сказал он после того как просмотрел мои краткие записи: даты событий, фотографии синяков (я делала их тайком). — Свидетелей нет… В полицию вы не обращались… Он кормит семью… Суд может принять его сторону при решении вопроса опеки над ребёнком… Особенно если дочь сама не захочет уходить…
— Она захочет! – сказала я с надеждой.
— Убедитесь заранее… И копите деньги… много денег… И ищите свидетелей…
Мария могла бы стать свидетелем… Но после того разговора стало ясно – нет… Я осталась одна…
После её отъезда наступило странное затишье – зыбкое спокойствие перед бурей. Остап получил премию за срочный заказ – был почти весёлый даже; принёс торт домой; подарил мне сумку без повода (что само по себе было неожиданностью). Вечером мы сидели перед телевизором – он вдруг сказал:
— Вот купим мне свой гараж – всё наладится тогда… Сам себе хозяин буду… Никто нервы мотать не станет… И тебе легче станет жить, Оксана…
Он говорил это глядя в экран телевизора – ни разу не посмотрев на меня напрямую; но голос звучал иначе – будто там пряталось извинение или сомнение…
И внутри меня снова ожил тот самый внутренний «ремонтник»: «Видишь?! Он старается! Он понял!»…
Но той ночью мне приснился сон: огромное белое помещение вроде операционной; передо мной лежит Остап – но уже не человек, а механизм какой-то сложный; а у меня в руках гаечный ключ – я кручу гайки внутри него отчаянно пытаясь что-то исправить; винты подтягиваю; детали двигаю… А он смотрит стеклянными глазами прямо сквозь меня и беззвучно шевелит губами: «Не поможет»…
Я проснулась с ледяным пониманием истины: я никакой не ремонтник… А он вовсе не механизм для починки…
И все его разговоры про гараж или перемены были лишь миражами для отвода глаз…
Ничего уже не изменится…
Пока София либо сбежит из этого дома искалеченной душой…
Либо пока счёт его ударов дойдёт до такой цифры,
Утром наблюдала за ним молча – как ест свою яичницу – ни жалости внутри уже не осталось,