Людмила сердито зыркнула и демонстративно закатила глаза так, что это заметили даже за соседним столиком.
— Кира, ты что, решила на нас сэкономить? Или считаешь, что нам не по карману приличный досуг? — губы её вытянулись в обиженную линию, будто передо мной сидела оскорблённая дворянка. — Не выставляй нас в дурном свете. В воспитанном обществе о деньгах вслух не рассуждают. Это моветон.
— Раз уж речь зашла о моветоне, — Людмила решила продемонстрировать «осведомлённость» и громко звякнула вилкой о бокал. — Я читала, что настоящее красное вино подают при комнатной температуре, а у вас кондиционеры работают вовсю. Надеюсь, ты его согрела? Иначе аромат не раскроется, любой сомелье подтвердит.
— Людмила, красное вино сервируют при шестнадцати–восемнадцати градусах, а «согревают» разве что глинтвейн в киоске у вокзала, — спокойно произнесла я, раскладывая приборы и не убирая холодной улыбки.
Она захлебнулась воздухом, покрылась красными пятнами и поспешно прижала к губам салфетку, стараясь скрыть смущение. Вид у неё был как у надутой жабы, которой внезапно подсунули меню на французском.
Я направилась на кухню оформлять заказ. Сумма в чеке уже перевалила за двадцать тысяч гривен. Во мне боролись профессиональная выдержка и острое желание опрокинуть соусник прямо им на головы. Но я прекрасно знала своего мужа. Богдан не выносил хамства — даже если оно исходило от родной матери. Я достала телефон и быстро набрала: «Твои здесь. Столик 5. Заказывают будто в последний раз. Приезжай, начинается представление».
Ответ прилетел почти сразу: «Буду через двадцать минут. Держись, любимая».
Когда я вернулась в зал, стало ясно — градус их самоуверенности только вырос. Они уже ощущали себя вершителями судеб. Таня громко обсуждала мой внешний вид, не стесняясь посторонних.
— Нет, ну ты глянь, — вещала она, похрустывая хлебной палочкой. — Мечется туда‑сюда. А могла бы устроиться нормально — в офис, например. А так — словно прислуга: «что подать?». Я бы так не смогла, у меня чувство собственного достоинства есть.
— Таня, не всем же торговать косметикой в чатах, — спокойно ответила я, ставя перед ней тарелку. — Кому‑то приходится зарабатывать реальные деньги, а не собирать лайки.
Она поперхнулась, но решила не продолжать. Зато слово взяла Людмила. Вино заметно ударило ей в голову, и она без колебаний перешла границы.
— Эй, девушка! — выкрикнула она через весь зал и щёлкнула пальцами. Именно щёлкнула, будто подзывала собаку. — Салфетки закончились! И вина добавь, чего замерла?
Люди за соседними столами начали оборачиваться. Щёки у меня запылали — не от унижения, а от стыда за них. Это было показательное, намеренное хамство. Ей хотелось продемонстрировать, кто тут главный. Показать, что я — никто, просто обслуживающий персонал, даже если и являюсь женой её сына.
Я подошла неспешно, расправив плечи.
— Людмила, — произнесла я ледяным голосом. — В ресторане не щёлкают пальцами. Это не ипподром, и вы не на скачках.