Александр пытался поговорить с матерью, но та всякий раз уходила от разговора, словно между ними выросла невидимая стена.
Бабушки словно больше не существовало в детских рисунках.
Александр пытался поговорить с матерью, но Мелания всякий раз уходила от беседы. «Подождём результатов», — сухо произносила она и тут же клала трубку.
Однажды вечером позвонил брат Александра, Виталий:
— Александр, что у вас творится? Мама совсем сорвалась. Роману сказала, что у него может не быть сестры. Он теперь допытывается, куда денется Полина.
— Передай сыну, чтобы не болтал лишнего, — Александр не сдержался и повысил голос. — И матери скажи: если она не угомонится, я прекращу с ней всякое общение.
— Брат, ты не видишь главного… Она не из злобы. Ей страшно.
— Что её обвели вокруг пальца. Что всё, во что она верила, окажется ложью. Ей шестьдесят восемь, Александр. Отец умер, она одна. Внуки — единственное, что у неё осталось. И если Полина не родная…
— Она родная! — выкрикнул Александр и с силой бросил телефон на диван.
Десятый день выдался морозным февральским утром. В клинику они пришли втроём — Александр, София и Мелания. В очереди молчали, молчание не нарушилось и в кабинете.
Та же молодая лаборантка протянула им запечатанный конверт.
— Анализы готовы. Вероятность отцовства — девяносто девять целых девяносто семь сотых процента. Александр является биологическим отцом ребёнка.
Мелания вцепилась в спинку стула, лицо её осунулось, глаза наполнились влагой. Губы дрогнули, но слова так и не сорвались.
— Мелания, вам нехорошо? — девушка протянула стакан воды.
— Я… я… — пожилая женщина пошатнулась, и Александр поддержал её.
София стояла как вкопанная. Ни радости, ни облегчения она не ощутила — только пустоту, выжженную там, где когда‑то жило тёплое чувство к свекрови.
— Простите, — едва слышно прошептала Мелания. — Господи, что же я наделала…
— Пойдём, — Александр помог ей подняться.
На улице ударил мороз, под ногами хрустел снег. Мелания остановилась у скамейки, закрыла лицо ладонями и разрыдалась — так плачут, когда понимают, что назад уже ничего не вернуть.
— София, — она потянулась к невестке, но та сделала шаг назад.
— София, умоляю… Я не хотела… Мне было страшно…
— Чего вы боялись? — голос Софии звучал ровно, но в нём звенела сталь. — Что ваша невестка изменяет? Что ваш сын растит чужого ребёнка? Или того, что внучка не станет вас любить, потому что вы сами так и не смогли полюбить её?
— Нет. Вы любите только Романа. Потому что он похож на вас, на вашего мужа, на вашу кровь. А Полина напоминает мою семью — и для вас это стало приговором.
Мелания тяжело опустилась на скамью, сгорбилась. Александр молчал, глядя куда‑то в сторону. Его разрывало — он не знал, как выбрать между матерью и женой.
— Я приду к Полине, — тихо произнесла Мелания. — Попрошу у неё прощения. Она ведь простит, правда? Дети умеют прощать…
— Не знаю, — София отвернулась. — Она всё слышала. Каждое ваше слово. Плакала и повторяла, что она чужая, что её никто не любит. Семь лет, Мелания. Семь лет вы всматривались в ребёнка, будто искали в ней изъян. И она это чувствовала.
— Я изменюсь! Стану другой! Буду дарить ей подарки, забирать на выходные…
— Вы не понимаете. Это не заглаживается подарками, — София вновь посмотрела на неё, и впервые за эти дни по её щекам потекли слёзы. — Вы разрушили в ней веру в безусловную любовь. Не за сходство, не за послушание, не за внешность. Просто за то, что она есть. Теперь она будет всю жизнь доказывать, что заслуживает любви.
Мелания закрыла лицо руками, её плечи задрожали. Александр присел рядом, обнял мать, но взгляд его был устремлён к жене.
— София, она всё осознала. Дай ей возможность всё исправить.
— Возможность? — София горько усмехнулась. — Александр, твоя мать при всех назвала меня изменницей. При соседях, при дочери. Весь город теперь обсуждает наш ДНК‑тест. Как ты думаешь, что скажут в школе? «Вот та девочка, которую родная бабушка считала незаконнорождённой».
— Мы переедем, — неожиданно произнёс Александр. — Я давно думал перебраться в областной центр. Там и перспектив больше, и школы лучше. Начнём всё заново.