— Ты собираешься отказаться от матери? — Мелания подняла к нему заплаканное лицо.
— Нет. Но нам всем сейчас необходимо немного расстояния. И мне, и тебе, и ей.
Тем же вечером Мелания всё же пришла к ним. В руках у неё была большая коробка конфет и кукла — дорогая, с фарфоровым личиком и в пышном бальном платье. Полина выглянула из своей комнаты, заметила бабушку и тут же скрылась обратно.
— Полина, солнышко, — Мелания опустилась на колени прямо в прихожей. — Выйди ко мне, пожалуйста. Бабушка хочет поговорить.
— Полина, я была неправа. Совсем. Я сказала ужасные вещи, а так нельзя. Прости меня, девочка.
Дверь в детскую медленно приоткрылась. На пороге стояла Полина — маленькая, худенькая, с большими тёмными глазами. Она долго и внимательно смотрела на бабушку.
— Ты теперь будешь меня любить? — тихо спросила она.
— А зачем тебе кукла? — девочка кивнула на коробку. — Ты же взрослая.
— Это для тебя. Подарок.
— Мне не нужно. У меня есть зайчик.
Мелания растерянно перевела взгляд на Софию, но та молчала, прислонившись к стене.
— Тогда… что бы ты хотела? — голос пожилой женщины задрожал.
Полина немного подумала, подошла ближе и остановилась в шаге.
— Я хочу, чтобы ты не кричала на маму. И чтобы любила меня так же, как Роман. Просто так. Не за что-то.
— Хорошо, — Мелания протянула руки. — Обнимешь бабушку?
Полина замешкалась, но всё же шагнула вперёд. Обняла осторожно, будто проверяя, можно ли. Мелания крепко прижала внучку, целовала её в макушку, гладила по спине и беззвучно плакала.
— Прости меня, родная. Прости старую глупую женщину.
Александр отвернулся к окну. София стояла неподвижно, скрестив руки на груди. Она видела эти объятия, замечала слёзы — и ощущала лишь опустошение и усталость.
Мелания и правда старалась: звонила ежедневно, звала Полину в гости, приносила игрушки и книги. Однако между ними словно пролегла тонкая трещина — такая же, как на когда-то разбитом снимке.
Александр подал заявление о переводе в областной центр. Через пару месяцев им предстоял переезд. София по вечерам молча складывала вещи: аккуратно убирала в коробки детскую одежду, книги, посуду.
Полина снова начала улыбаться, но в её радости появилась осторожность, будто она проверяла, можно ли себе это позволить. Она часто спрашивала:
— Мам, ты меня любишь? А папа? А бабушка точно любит?
И каждый раз София отвечала:
— Любим. Всегда любили и будем любить.
Но в глубине души она понимала: след остался. У Полины, у неё самой, у всей их семьи. Есть слова, которые нельзя вернуть назад. Есть раны, что до конца не затягиваются.
Накануне переезда Мелания пришла ещё раз. Сидела на кухне, пила чай и смотрела на невестку.
— Ты меня так и не простила, — произнесла она без вопросительной интонации.
София долго молчала, глядя в окно на пустой двор.
— Я стараюсь. Ради Полины. Но каждый раз, когда вижу вас, я слышу те слова: «Забери свою дочь». И мне снова больно.
— Я не в силах это исправить.
— Знаю. Поэтому нам и нужно расстояние.
Мелания кивнула, допила чай и поднялась.
— Скажи Полине… — она запнулась. — Скажи, что бабушка будет скучать. И что я действительно её люблю. Даже если она не до конца в это верит.
Они не обнялись на прощание.
Через неделю в новой квартире София разбирала коробки. Полина кружилась рядом, радуясь светлой комнате с большим окном.
— Мам, бабушка приедет к нам?
— А я её люблю, — вдруг сказала девочка. — Даже после всего. Это нормально?
София присела рядом и взяла дочь за руку.
— Нормально. Любовь не всегда бывает простой и правильной. Иногда мы любим тех, кто причинил нам боль. И это не слабость. Это… человечность.
Полина серьёзно кивнула, словно уловила что-то важное, и побежала разбирать игрушки.
А София осталась сидеть на полу среди коробок и размышляла: что такое семья? Кровное родство? Сходство характеров? Или умение прощать, даже когда кажется, что прощение невозможно?
Ответа она не находила.
Но в соседней комнате звучал смех её дочери — родной, любимой, несмотря ни на что. И это была единственная истина, в которой София не сомневалась.