Муж забрал все деньги и уехал на месяц к матери, чтобы «перевоспитать» жену. А когда вернулся, застыл у дома, увидев то, к чему явно не был готов.
Иногда в жизни наступает секунда прозрения: всё, что казалось прочным и устойчивым, внезапно рассыпается, словно сухой песок сквозь пальцы. Именно такой момент настиг меня в среду, 23 апреля, ровно в восемь вечера. Но расскажу по порядку.
Меня зовут Марьяна. Мне тридцать семь, я бухгалтер в небольшой торговой компании. Получаю немного — тридцать пять тысяч гривен на руки, зато стабильно. Уже двенадцать лет замужем за Олегом: он инженер на машиностроительном заводе, его доход — около пятидесяти тысяч. Мы живём в двухкомнатной квартире на четвёртом этаже панельного дома. Детей у нас нет — после третьего выкидыша врачи посоветовали больше не рисковать. Тогда мы оба тяжело это переживали, но со временем свыклись с жизнью вдвоём. Если бы месяц назад меня спросили, счастлива ли я, я бы ответила: «В целом — да».
Я не витала в облаках, но и несчастной себя не чувствовала. Обычная семейная рутина: работа, дом, редкие походы в кино, воскресные уборки, ужины перед телевизором. Олег не пил, не изменял, приносил зарплату. Я готовила, стирала, поддерживала порядок. Казалось, так будет всегда.
Первые тревожные сигналы появились в феврале. Олег вдруг начал ежедневно созваниваться с матерью. Люба жила в деревне в ста двадцати километрах от нас, уже восемь лет как вдова. Женщина властная, с тяжёлым характером, и с самого начала считала меня неподходящей партией для сына: ни особой красоты, ни выдающегося происхождения. Олег — её единственный ребёнок, и ко мне она ревновала с первого дня.
Раньше он звонил ей по воскресеньям. Теперь — каждый день, а то и по два раза. Закрывался на балконе и говорил вполголоса, но отдельные фразы всё равно доносились.
— Да, мама, ты права… Надо решать.
На мои вопросы отвечал уклончиво:
В марте его словно подменили. Начал цепляться к мелочам: борщ пересолен, рубашка плохо выглажена, пыль на полке. То я слишком много трачу на косметику, то часто вижусь с Оленькой, то задерживаюсь на работе. Сначала оправдывалась, потом замолчала — устала.
Пятнадцатого марта, вечером, я готовила ужин. Олег сидел на кухне и хмуро наблюдал, как я режу овощи.
— Марьяна, нам нужно серьёзно поговорить.
— О нашей семье. О том, как мы живём.
Я повернулась к нему.
— И что тебя не устраивает?
Он поднялся, подошёл к окну.
— Мы двенадцать лет женаты. А ты так и не стала настоящей женой.
Плечи у меня напряглись.
— Прямо. Ты ленива, избалована. Думаешь, раз работаешь, то дома можно особо не стараться. Готовишь кое-как. Убираешь спустя рукава. О моих потребностях не задумываешься.
— Молчи, когда старшие говорят, — рявкнул он.
Я оцепенела. Никогда раньше он не позволял себе такого тона.
— Мама права, — продолжил он спокойнее. — Я тебя слишком распустил. Пора расставить всё по местам. Я — мужчина, глава семьи. Ты — жена. Должна уважать, слушаться, создавать уют. А ты носишься со своей работёнкой за копейки, а дом на втором плане.
— Я оплачиваю продукты, одежду, половину коммуналки…
— И что? — фыркнул он. — Восемь тысяч в месяц на еду — это подвиг? Остальное оплачиваю я.
Я понимала: спор бесполезен.
— Я решил поехать к матери на месяц. С первого апреля по первое мая. Подумать. А ты поживёшь одна и поймёшь, каково без мужа.
— На месяц? — тихо переспросила я.
— И чтобы ты прочувствовала, я заберу деньги. Сто тысяч гривен с общего счёта, пятнадцать тысяч из твоей коробки и карту заблокирую. Оставлю три тысячи. Этого хватит, если экономить. Мать говорит, женщина должна уметь из ничего сделать что-то.
Я не верила своим ушам.
— Коммуналка — тысяча восемьсот. Останется тысяча двести на месяц.
— Тогда развод. Продадим квартиру, разделим деньги и разойдёмся.
Ночью я не сомкнула глаз. Он спал спокойно, будто уже одержал победу.
Первого апреля Олег собрал две большие сумки.
— Это для твоего же блага, Марьяна, — сказал он, уже в куртке.
— На столе. Три тысячи.
На журнальном столике лежали три мятые купюры. Больше ничего.
Он уехал на старенькой «Ниве» нашего соседа Василия, который подбросил его до автовокзала. Машина скрылась за поворотом, и я осталась одна.
Три тысячи гривен на месяц. Я села с калькулятором. Коммуналка — 1800. Проезд — сто гривен в день, две тысячи в месяц. Уже минус. Можно ходить пешком — пять километров в одну сторону. Два часа ежедневно. Тогда на еду останется около трёх тысяч двухсот. Сто гривен в день. И это без оплаты счетов.
Слёз не было. Только холодная злость.
Первым делом я позвонила Оленьке.
— Я сейчас приеду, — коротко сказала она.
Через час она стояла у меня с пакетом продуктов.
— Это экономическое насилие, Марьяна, — сказала она жёстко. — И ты не обязана это терпеть.
Она дала мне пять тысяч гривен взаймы и напомнила:
— Ты же раньше занималась репетиторством.
И правда. Когда-то я готовила школьников к экзаменам по математике.
На следующий день я разместила объявления: репетиторство — 500 гривен за академический час, бухгалтерские консультации — от 1000 гривен.
К концу недели у меня было четыре ученика и два клиента по бухгалтерии. График получился плотный: три вечера — занятия, выходные — отчёты.
Олег звонил каждые три дня.
— Как дела? Денег хватает?
— Всё нормально, — отвечала я.
Во время третьего звонка он насторожился:
— Ты какая-то спокойная. Не переживаешь?
— Ну… одна же. Без денег.
— Деньги есть. Я работаю.
— Репетиторство, бухгалтерия. Уже восемь клиентов.
Он помолчал, а потом раздражённо бросил:
— Ты что, с ума сошла? Мы договаривались…
— Мы ни о чём не договаривались. Ты всё решил сам, оставил меня без средств. Вот и выкручиваюсь теперь как умею.
— Но это… Неправильно! Ты должна была осознать, сделать выводы.