– Нет, это просто невозможно есть. Вы серьёзно это подаёте? – ложка звякнула о край тарелки, и Злата отодвинула борщ так, будто перед ней стояла миска с опилками.
Алый, густой, наваристый борщ, который Ганна варила с самого утра, медленно стыл перед золовкой, никому не нужный и словно униженный. Ганна стояла у плиты с половником в руке. Она только что разлила всем по второй порции – мужу Мирославу, свёкру Борису, свекрови Романе, дочери Валерии. Все ели с аппетитом, хвалили. Свёкор даже попросил добавить мяса. И только Злата, попробовав одну ложку, вынесла приговор.
– Злата, ну что ты, – тихо произнёс Мирослав, не поднимая глаз от тарелки. – Нормальный борщ.
– Нормальный? – Злата изогнула бровь. – Мирослав, свёкла недоварена, капуста разлезлась, и вообще – фасоль? Кто кладёт фасоль в борщ?
– Я кладу, – спокойно ответила Ганна. – У нас в семье всегда так готовили. С фасолью.
– Возможно, твоей маме это нравилось, но я такое есть не могу. Прости, Ганна, но это несъедобно. Правда, несъедобно.
Она произнесла это при всех – при ребёнке, при свекрови, которая продолжала есть и нахваливать.
Ганна аккуратно поставила половник на подставку и молча вышла из кухни. Руки у неё не дрожали – она вообще не из тех, кто выдаёт обиду внешне. Просто внутри, где‑то под рёбрами, медленно закипало, как вода в чайнике: снаружи тишина, а внутри уже бурлит.
Злата наведывалась к ним каждое воскресенье. То одна, то с мужем Никитой, то вместе с их сыном Зоряном. Жили они в соседнем районе, дорога на машине занимала минут двадцать. Но к этим визитам готовились так, будто ждали важную комиссию. Злата неизменно появлялась при полном параде – на каблуках, с аккуратной укладкой. Никита – в отглаженной рубашке. Зорян – в чистом свитере с воротничком.
И каждое воскресенье Ганна стояла у плиты. Не потому, что обожала готовить, а потому что так было заведено. Романа когда‑то объявила: «Воскресенье – день семьи. Собираемся у Мирослава и Ганны, у них квартира просторнее».
Квартира и правда была больше – трёхкомнатная, купленная в ипотеку, которую супруги выплачивали уже четвёртый год, во многом себе отказывая. Но «просторнее» означало ещё и «больше хлопот для Ганны»: гостей следовало накормить, а кроме неё, к плите никто не стремился. Мирослав умел разве что пожарить яичницу да сварить пельмени – на этом его кулинарный репертуар заканчивался.
Романа предлагала помощь, но после неё становилось только сложнее. Она стояла рядом, заглядывала в кастрюли, советовала добавить лавровый лист, убавить огонь, положить томатной пасты, нарезать картофель мельче. После таких подсказок Ганна чувствовала себя студенткой на экзамене, забывшей все билеты.
Злата же никогда не принимала участия в готовке. Она приходила, устраивалась за столом и ожидала подачи. Как в кафе. Только в кафе повара не обсуждают за их спиной. А Злата обсуждала. Иногда шёпотом, иногда вполне отчётливо.
Сначала это были едва уловимые замечания – мелкие, как укусы комаров. «Ой, Ганна, а почему рис такой рассыпчатый? Я привыкла, чтобы был более клейкий». Или: «Интересный рецепт. Необычный. Мама так не делала». Или неопределённое «мхм» после первой ложки с таким выражением лица, будто ей предложили попробовать валенок. Ганна терпела. Терпение было её природным качеством. Она работала воспитательницей в детском саду – попробуйте управляться с двадцатью пятью трёхлетками целый день и сохранить самообладание. Там выдержка – необходимость. Но дети хотя бы не оценивали её борщ.
Злата работала в администрации Киева, в отделе по обращениям граждан. Принимала жалобы, распределяла документы, общалась с людьми, которые приходили уже на взводе. Возможно, поэтому в её голосе часто звучала едва заметная снисходительность – словно собеседник по умолчанию неправ и ему нужно это аккуратно разъяснить.
В тот вечер после истории с «несъедобным» борщом Ганна легла молча. Мирослав устроился рядом, повернулся к ней и понял, что она не спит.
– Ты из‑за Златы расстроилась? – спросил он в темноте.
– Она не хотела обидеть. Просто сказала не подумав.
– Ну и всё тогда. Не бери в голову.
Ганна отвернулась к стене. «Не бери в голову» – универсальное средство от любых проблем. Зуб ноет – не бери в голову. Начальник нагрубил – не бери в голову. Золовка при всей семье объявила твою еду несъедобной – тоже не бери в голову. Ганна и не брала. Она просто сделала выводы.
В следующее воскресенье Злата приехала, как обычно, к часу дня. С Никитой и Зоряном. Сняла сапоги, прошла в гостиную, присела на диван. Из кухни не тянуло ни единым запахом. Ни жареного лука, ни тушёного мяса, ни выпечки. Воздух был чистый, почти стерильный. Злата насторожилась, принюхалась и заглянула на кухню. Столешница блестела пустотой: аккуратные салфетницы, ваза с сухоцветами по центру – и ни одной тарелки.
– А обед? – обернулась она к Мирославу.
Тот посмотрел на Ганну. Она сидела в кресле с книгой и выглядела совершенно невозмутимой. Домашний костюм – мягкие брюки, свитер, волосы собраны в хвост. Никакой привычной воскресной суеты.
– Сегодня Ганна не готовила, – спокойно сказал Мирослав.
– В прошлый раз мою еду назвали несъедобной, – ровно произнесла Ганна, не поднимая глаз от страницы. – Зачем же тогда готовить несъедобное? Это ведь нелогично.
Злата растерянно раскрыла рот, но слов сразу не нашлось.