Злата приоткрыла рот, тут же сомкнула губы и вдруг нервно усмехнулась.
– Ой, Ганна, ты что, всерьёз обиделась? Я всего лишь сказала, что мне не понравилось. Разве нельзя иметь своё мнение?
– Конечно, можно, – спокойно откликнулась Ганна. – Именно поэтому я больше не собираюсь навязывать тебе свою готовку. Давайте закажем еду. Или привози то, что любишь.
За спиной Ганны повисла такая плотная тишина, что её будто можно было рассечь. Злата замерла на пороге кухни, не находя слов. За десять лет брака Ганна ни разу не демонстрировала твёрдость, не ставила условий и не повышала голос. Она всегда была удобной – спокойной, старательной, покладистой. И вдруг – пустой стол.
Спустя полчаса после Златы появилась Романа. Войдя, она сняла пальто, заглянула на кухню и застыла так же, как и дочь.
– А где обед? – спросила она, словно обращаясь сразу ко всем.
– Обеда сегодня нет, мам, – ответил Мирослав.
– В каком смысле нет?
– Ганна решила ничего не готовить.
Романа перевела взгляд на невестку. Та закрыла книгу и аккуратно положила её на подлокотник кресла.
– Романа, присаживайтесь. Чай есть, печенье тоже. А что-то горячее можем заказать. Или, если Злата захочет, кухня полностью в её распоряжении.
– Романа, проходите, пожалуйста. У нас есть чай и печенье, – повторила она мягко.
Злата презрительно фыркнула.
– Я не собираюсь становиться к плите. Я в гости пришла.
– А я здесь не гостья, – спокойно возразила Ганна. – Это мой дом. И каждое воскресенье я поднимаюсь в семь утра, иду на рынок за свежим мясом и овощами – ведь ты предпочитаешь именно свежее. Потом по три-четыре часа стою у плиты: варю суп, готовлю второе, делаю салат и пеку пирог к чаю. Накрываю стол на семерых, потом всё убираю. И так уже несколько лет подряд. А в ответ слышу: «Это невозможно есть».
Романа повернулась к дочери.
– Злата, что именно ты сказала?
– Мам, я лишь заметила, что борщ невкусный! Это что, запрещено?
– Ты сказала «несъедобный», – уточнила Ганна. – Это не замечание, а оскорбление. Замечание – это «кажется, соли маловато» или «можно попробовать без фасоли». А «несъедобный» – совсем другое. Чувствуешь разницу?
Мирослав сидел на диване, не вмешиваясь. Он всегда выбирал молчание, когда жена и сестра начинали спорить: не лезь – и всё утихнет само. Раньше так и происходило, потому что Ганна уступала первой. Но сегодня по её прямой спине, по спокойно сложенным на коленях рукам и ровному, без дрожи голосу было ясно: отступать она не намерена.
– Мирослав, ну скажи хоть что-нибудь, – обратилась к брату Злата. – Это же абсурд. Из-за одного слова раздули драму.
– Дело не в слове, – вместо мужа ответила Ганна. – А в трёх годах. Три года ты приезжаешь и ищешь повод придраться. То рис слишком рассыпчатый, то мясо жёсткое, то пирог суховат, то салат «как в столовой». Три года, Злата. Я всё фиксировала.
– В каком смысле – фиксировала?
Ганна поднялась, прошла в спальню и вернулась с небольшим блокнотом на пружине, какие продают в канцелярии за сорок гривен. Раскрыв его, она начала читать.
– Шестнадцатое февраля. Злата сказала, что котлеты пересушены и годятся разве что в подмётки. Двадцать третье февраля – у салата «студенческая заправка», что бы это ни значило. Второе марта – рыба «пахнет рыбой», и это почему-то плохо. Шестнадцатое марта – плов «как каша с мясом». Тридцатое марта – пирог с капустой «как в деревне у бабушки, только у бабушки было вкуснее».
Она захлопнула блокнот.
– И это лишь часть. Здесь собраны все воскресные комментарии за три года.
В комнате установилась мёртвая тишина. Даже Зорян, обычно носящийся по квартире с грохотом, притих рядом с отцом, широко распахнув глаза. Валерия, дочь Ганны, давно скрылась у себя – ей тяжело было видеть, как мама переживает.
Романа внимательно посмотрела на Злату. Щёки той вспыхнули. Одно дело – бросить фразу и забыть, другое – услышать её, аккуратно записанную с датой.
– Злата, это правда? – тихо спросила мать.
– Мам, я не помню дословно. Возможно, что-то и говорила. Но я же не со зла!
– А почему тогда? – спокойно поинтересовалась Ганна. – Из любви к кулинарии? За три года ты ни разу не принесла даже магазинный торт. Ни разу не предложила помочь. Ни одной тарелки за собой не убрала. Ты приходишь, садишься, ешь, критикуешь и уходишь. А я потом перемываю посуду, убираю кухню и ложусь спать с ощущением, будто я никчёмная хозяйка.
Мирослав наконец попытался вмешаться.
– Нет, Мирослав, лучше не надо, – остановила его жена. – Ты молчал каждое воскресенье, когда твоя сестра проходилась по моей готовке. Ни разу не сказал: «Злата, хватит». Поэтому сейчас тоже помолчи.
Он сжал губы и опустил взгляд.
Борис, свёкор, всё это время сидевший на кухне с газетой (он всегда предпочитал прятаться за страницами и не вмешиваться в семейные перепалки), неожиданно сложил её и вышел в гостиную.
– Ганна, – произнёс он. – Мне твой борщ по душе. И пироги, и котлеты – всё вкусно. Я каждое воскресенье жду твоего обеда. Романа сейчас редко готовит дома, а у тебя всегда получается отлично.
Все повернулись к нему. Борис не был человеком разговорчивым; каждое слово от него звучало весомо.
– Спасибо, Борис, – тихо сказала Ганна.
Свёкор кивнул и вернулся на кухню к своей газете.
– Спасибо, Борис, – ответила Ганна.