Ганна тоже ничего не сказала, лишь подвинула посуду, освобождая для него место.
Ганна тоже ничего не сказала, но молча освободила место на столе, чтобы поставить лоток.
За столом собрались все. Ганна разложила плов по тарелкам Романе и Борису. Злата с семьёй угощались крылышками. Спустя минуту Зорян потянулся к кастрюле с пловом, и Ганна тут же положила ему порцию. Мальчик быстро справился и попросил добавки.
– Вкусно, тётя Оля, – сказал он.
Злата наблюдала за этим, прикусывая губу. Потом, не произнося ни слова, взяла тарелку и положила себе плов. Ела, не поднимая взгляда. Ни похвалы, ни замечаний не последовало. Для Златы это уже было достижением.
В следующее воскресенье Злата привезла салат собственного приготовления – самый обычный: помидоры, огурцы, зелень, масло. Но сделанный дома. Аккуратно нарезанный, заправленный и уложенный в контейнер.
– Вот, – произнесла она, ставя его на стол. – Мой вклад.
– Спасибо. Поставь рядом с хлебом.
Все сели обедать. В тот день Ганна приготовила щи – без изысков, на говяжьем бульоне, с квашеной капустой. Злата попробовала, молча доела всё до конца и отставила тарелку.
– Нормально, – сказала она.
Ганна едва удержалась от смеха: в устах Златы это «нормально» звучало почти как высшая похвала. Но она лишь спокойно кивнула.
Со временем — не сразу, а постепенно — всё начало выравниваться. Злата стала приносить к столу что-то своё: то салат, то нарезку из сыра и колбасы, то торт из магазина. Однажды привезла блинчики с мясом, приготовленные дома. Ганна попробовала и искренне удивилась — действительно вкусно.
– Злата, да ты же умеешь готовить, – заметила она.
– Ну так, немного, – пожала плечами Злата. – Блины, оладьи… на этом всё.
– Блины отличные. Поделишься рецептом?
Злата настороженно взглянула на невестку, словно ожидая подвоха, но в глазах Ганны не было ни тени насмешки — только искренний интерес.
– Ладно, – согласилась она. – Там всё просто. Тесто обычное, на молоке. Только я добавляю немного кефира, чтобы дырочки получались.
– Ну да, чтобы кружевные были. Так меня учила моя свекровь.
И разговор вдруг потёк сам собой. Спокойный, бытовой, без колкостей и скрытых упрёков — как между двумя женщинами, обсуждающими кухонные хитрости.
Ганна поделилась рецептом борща с фасолью — семейным, мариупольским, с белой фасолью и свёклой, которую томят отдельно в духовке.
Злата слушала внимательно, и на её лице впервые отразился живой интерес, тот самый простой человеческий интерес, которого раньше Ганна не замечала.
– Кстати, – неожиданно произнесла Злата. – Мне, наверное, стоит извиниться.
– За что? – спокойно спросила Ганна, без вызова, а действительно желая услышать ответ.
– За «несъедобно». И вообще за многое. Я не думала, что тебе так больно. Считала, что просто говорю прямо. А оказалось — грублю.
Последнее слово далось ей непросто, будто застряло в горле.
– Никита потом сказал мне в машине: «Злата, представь, что ты три часа готовила ужин, а я сел и заявил, что это несъедобно. Что бы ты почувствовала?» Я представила. И мне стало не по себе.
Ганна молчала. Она не спешила облегчать задачу — извинение должно было прозвучать полностью.
– В общем, прости, – добавила Злата. – Я попробую… думать прежде, чем говорить. Не обещаю, что изменюсь кардинально. Но постараюсь.
Ганна протянула руку. Злата удивлённо посмотрела, затем пожала её. Рукопожатие вышло коротким и немного неловким — женщины редко мирятся так. Но обеим этот жест показался уместнее объятий.
В следующее воскресенье Ганна сварила борщ. С фасолью. Поставила кастрюлю на стол и разлила по тарелкам. Злата зачерпнула первую ложку. Все замерли. Даже Борис отложил газету.
– Фасоль… интересно, – сказала Злата. – Непривычно, но любопытно. Можно ещё хлеба?
Ганна передала хлебницу. Их взгляды встретились; Злата едва заметно кивнула, и Ганна ответила тем же.
Мирослав, наблюдавший за этим, выдохнул так, будто с плеч свалился тяжёлый камень. За столом вновь зашумели, заговорили, перебивая друг друга, как это бывает на настоящем семейном обеде.
Зорян пролил компот на скатерть, Валерия тихо хихикала, Романа рассказывала о соседке, которая завела третьего кота.
Самое обычное, живое воскресенье.
После обеда Ганна принялась убирать со стола. Злата поднялась и начала собирать тарелки.
– Я помою, – сказала она.
Ганна посмотрела на неё. Злата стояла с высокой стопкой грязной посуды в руках, в нарядном платье, которое легко можно было испачкать.
Три года записей в блокноте. «Несъедобно». Пустой стол. Крылышки в фольге. Блины с мясом. Рукопожатие на кухне. И теперь — «я помою».
– Давай вместе, – предложила Ганна. – Ты моешь, я вытираю.
Они устроились у раковины плечом к плечу. Из гостиной доносился смех Мирослава и голос Бориса, объяснявшего Зоряну правила шашек. Романа звенела чашками, заваривая чай. Валерия что‑то тихо напевала. Злата сполоснула очередную тарелку и вдруг произнесла:
– А борщ и правда вкусный.
– Я знаю, – ответила Ганна.
И они обе рассмеялись — искренне, без напряжения и притворства. Так смеются люди, которые перестали ощущать себя чужими.
Блокнот с записями Ганна спрятала в дальний ящик комода. Возможно, когда‑нибудь выбросит. А может, оставит. Пусть лежит как напоминание: чтобы тебя услышали, иногда достаточно не повышать голос, а просто замолчать. И не только накрыть на стол.