— Я? Финансовым директором холдинга? Михайло, я семь лет только и делала, что варила борщи.
— Ты семь лет жила рядом с идиотом и не сломалась. А профессиональные навыки вернёшь. Я помогу. Ну так что, согласна?
Он протянул руку — тёплую, уверенную.
— Согласна, — ответила я с улыбкой и пожала её.
Минул год. Я находилась в своём кабинете на двадцать пятом этаже и визировала квартальный отчёт. Моя реальность изменилась кардинально. Больше никакой «серой мыши». Теперь я — Ганна, правая рука владельца крупной компании.
Николай присылал письма из колонии — аккуратным, выверенным почерком, будто снова составлял смету: «осознал», «переоценил», «прошу дать шанс». Я даже не читала: конверт отправлялся в шредер, а за ним и листы.
Оксана получила условный срок и заметно сдала: ни влияния, ни прежних связей — только подпорченная репутация, из‑за которой в лифте отворачиваются. Сдавать квартиру оказалось некому и «решать вопросы» тоже не с кем — пришлось выкручиваться самой: оформила самозанятость, устроилась администратором в частную клинику на полставки и параллельно ведёт пункт выдачи рядом с домом — сидит там, словно на дежурстве, и приветливо улыбается каждому.
Виктория вышла замуж по расчёту — за хозяина небольшого автосервиса, на десять лет старше, с ребёнком от первого брака и вечной усталостью во взгляде. Переехала к нему в область — туда, где его бизнес и квартира, и где её прошлое никого не волнует.
А Михайло… Он оставался рядом. Мы сработались и стали по-настоящему сильной командой. Личное не обсуждали, соблюдали дистанцию. Хотя порой я замечала его задумчивый взгляд, задерживавшийся на мне чуть дольше обычного.
Однажды вечером он заглянул в мой кабинет.
— Ганна, собирайся. Поехали.
— Куда? Рабочий день ещё не закончился.
— На ту турбазу. Я её выкупил, восстановил. Хочу, чтобы ты увидела. И… нам нужно поговорить. Не о делах.
Мы ехали по знакомой трассе, но теперь вместо метели сияло весеннее солнце. База изменилась до неузнаваемости: новые домики, аккуратные дорожки.
Мы остановились у того самого крыльца.
— Здесь ты меня нашла, — тихо произнёс Михайло. — Если бы не ты…
Он взял мои руки в свои.
— Ганна, я не мастер красивых речей. Привык отдавать распоряжения. Но рядом с тобой мне не хочется командовать. Хочется заботиться. Я целый год ждал, пока ты окончательно отпустишь прошлое. Может, хватит жить среди его призраков?
Я посмотрела ему в глаза — те самые, что год назад были полны боли, а теперь светились теплом.
— Хватит, — прошептала я.
Мы стояли у реки, и я думала о том, как странно жизнь тасует карты. Год назад мне казалось, что всё кончено. Я лишилась мужа, подруги, доверия к людям. Но если бы этого не произошло, я бы не встретила Михайло. Осталась бы в своём тесном мирке — обманутая, несчастная, принимая иллюзию за любовь.
Оксана любила повторять: «На чужом несчастье счастья не построишь». В этом она была права. Они с Николаем и Викторией пытались возвести своё благополучие на моих обломках — и всё рассыпалось. А я… я никого не обкрадывала. Моё счастье далось мне через боль. Я буквально вытащила его из сугроба, выходила, спасла — и оно ответило тем же.
— О чём задумалась? — Михайло обнял меня за плечи.
— О том, что иногда нужно потерять всё, чтобы обрести главное, — сказала я, прижимаясь к нему.
Где-то вдали протяжно гудел поезд, увозя кого-то навстречу переменам. А свою новую жизнь я уже нашла. И больше никому её не отдам.
Мы часто осуждаем злодеев, но редко всматриваемся в жертв. Ганна семь лет жила в самообмане, не желая замечать очевидного отношения свекрови и подруги. Скажите честно: это была наивная вера в любовь — или скрытый страх снять розовые очки и взять ответственность за собственную судьбу, пока обстоятельства не вынудят сделать это силой?