Лицо его оставалось непроницаемым.
Он стянул запачканный пиджак и бережно повесил его на спинку стула. Затем приблизился ко мне. Я невольно зажмурилась, приготовившись услышать крик.
— Полина, — произнёс он неожиданно ровным, даже пугающе спокойным тоном.
— Прости, — едва слышно сказала я. — Я сорвалась. Я сейчас соберу вещи…
— Не выдумывай, — он внезапно расплылся в улыбке. Широкой, бесшабашной — такой, какой она была у него в юности. — Знаешь, о чём я сейчас думаю?
Я осторожно открыла глаза.
— О том, что надо было это снять на видео.
Он развернулся к гостям и поднял бокал:
— Друзья! Простите за представление. Но, если честно, я ждал этого дня десять лет. Евдокия, конечно, поостынет и вернётся, начнёт требовать извинений…
Он выдержал паузу, оглядел присутствующих и вдруг сунул руку во внутренний карман пиджака. Оттуда появился аккуратно сложенный лист бумаги.
— …только это уже ничего не изменит. Полин, я собирался сделать сюрприз позже, когда все разойдутся, но, похоже, время пришло.
Он протянул документ мне.
— Что это? — спросила я, разворачивая лист дрожащими пальцами.
Передо мной был договор купли-продажи.
— Мы переезжаем, — спокойно сообщил Тарас. — В дом за городом. Сделку я оформил вчера. Квартира, от которой у Евдокии есть ключи и которой она попрекала нас каждый день, остаётся ей. Пусть живёт тут, сдаёт или распоряжается как хочет. А мы уезжаем. Туда, где наш адрес будет известен лишь немногим.
В комнате вновь повисла тишина, но теперь она была иной — наполненной восхищением.
— Ты правда это сделал? — я не могла поверить. — Но деньги? Мы же…
— Я откладывал пять лет. Подрабатывал, вкладывал, экономил. Молчал, чтобы не спугнуть удачу и чтобы Евдокия не узнала раньше времени. Я хотел, чтобы у нас появился шанс начать всё сначала. Без проверок, без волос в супе и без чужих ключей в замочной скважине.
Он притянул меня к себе и крепко обнял.
— Ты у меня смелая, — прошептал он, уткнувшись в мои волосы. — Но теперь воевать не придётся. Наша крепость будет собственной. И отдельно стоящей.
— Горько! — крикнул Данил.
— Горько! — дружно поддержали остальные.
Мы целовались под одобрительные возгласы гостей, и я вдруг ясно осознала: рагу, размазанное по лицу Евдокии, было не вспышкой истерики. Это была точка. Яркая, жирная точка в прежней жизни. И первый штрих новой.