Богдан уходил эффектно. Так удаляются только коты, выставленные из кухни за украденную сосиску: с видом оскорблённого аристократа и хвостом, гордо взметнувшимся вверх.
Он с размаху захлопнул входную дверь. В гулкой тишине коридора ещё долго звенела его реплика, брошенная через плечо с королевской важностью:
— Поскучай без меня! Пойми, кого ты потеряла!
Я замерла посреди прихожей с половником в руке — словно статуя Свободы, только вместо факела у меня был символ кухонного фронта. Поскучать? О, Богдан, ты и представить не можешь, как именно я собираюсь это делать. В моих планах — бокал сухого красного, тишина без фонового бубнения телевизора и без твоего привычного: «Ирина, а где мои чистые носки?»
Корень нашей драмы был древним и до смешного банальным. Богдану вдруг понадобилась свобода.
В его системе координат «свобода» означала священное право мужчины коротать выходные с друзьями, обсуждая мировую политику и тонкости вяленой рыбы, пока жена — некое существо с функцией клининга — обязана поддерживать уют, накрахмаливать простыни и лепить пельмени.
Началось всё в пятницу вечером. Богдан, раскинувшись на диване в позе морской звезды, выброшенной на берег жизненных бурь, небрежно сообщил:
— Ирина, на следующей неделе у Тараса день рождения. Мы с ребятами на дачу, с ночёвкой. А ты тут порядок наведи, окна помой — смотреть же невозможно. И да, мясо заранее купи и котлет накрути мне с собой, для друзей.
Я неторопливо закрыла книгу.
— Богдан, — произнесла я тоном, в котором звенела сталь, закалённая годами брака. — Мы вообще-то собирались в строительный магазин, выбирать плитку. Ты полгода жаловался, что в ванной кафель отваливается. Уже забыл?
Он закатил глаза так усердно, что я на секунду испугалась: а вдруг и правда увидит содержимое собственной головы.
— Ты меня душишь! — взорвался он, вскакивая с дивана. — Я мужик или кто? Мне нужно личное пространство! Я задыхаюсь в этом быту!
— Ты задыхаешься не из‑за быта, а из‑за собственной лени, — спокойно ответила я, аккуратно вставляя закладку между страницами. — Плитку, значит, тоже я укладывать буду? Или она приклеится сама — под воздействием твоей харизмы?
Богдан набрал в грудь побольше воздуха, явно готовясь к речи уровня Цицерона, но вместо ораторского шедевра выдал нечто о «бабьей яме» и «чёрной неблагодарности».
— Всё! Хватит с меня! — гаркнул он. — Я уезжаю к Галине! Там меня ценят! Там меня любят! А ты… ты оставайся и подумай над своим поведением.
Он заметался по квартире, хватая вещи. Сборы выглядели фарсом: в спортивную сумку отправились одинокий носок, игровая приставка, банка любимого кофе и моя расчёска — видимо, в запале перепутал.
— Только смотри, не перетрудись на пирожках у Галины, — усмехнулась я. — Галина женщина строгих правил.
Мама — святая женщина!
— Галина — женщина строгих правил.