— Людмила — святая женщина! — с пафосом заявил Богдан, наспех втискиваясь в кроссовки и безжалостно сминая задники. — Тебе до неё далеко.
В квартире воцарилась долгожданная тишина. Я плеснула себе вина, включила сериал, который Богдан презрительно именовал «сиропными соплями», и заказала пиццу с ананасами — ту самую, от одного упоминания которой его передёргивало. Вечер обещал быть на редкость приятным.
Богдан направлялся к матери, мысленно рисуя торжественную встречу. В его фантазиях Галина должна была стоять на пороге с караваем, причитать, гладить сына по редеющей макушке и поносить коварную невестку.
Однако действительность, как это часто бывает, распорядилась иначе и без церемоний.
Галина — женщина крупная и привыкшая командовать — открыла дверь в бигуди, держа в руке тонометр.
— Явился? — вместо приветствия бросила она, пропуская сына в квартиру, где пахло корвалолом и застарелой пылью. — Думаю, кто названивает? У меня давление сто восемьдесят на сто, а он трезвонит. Чего пришёл? С Ириной поссорился?
— Мам, я пожить… ненадолго, — пробормотал Богдан, ощущая, как образ гордого орла стремительно съёживается до промокшего воробья. — Она меня не понимает.
— Тебя вообще никто не понимает, — тяжело вздохнула свекровь. — Обувь снимай, не разносись. И мусор сразу вынеси. Мне наклоняться нельзя, сосуды.
Богдан растерянно заморгал.
— Мам, я только зашёл… Устал, нервы…
Галина посмотрела на него поверх очков так, будто прицеливалась.
— Нервы у него. Вот когда пенсию задерживают — это нервы. А у тебя глупости. Ведро в коридоре. И за хлебом потом сходи. Бородинский возьми.
Первые двое суток показались ему преисподней. Выяснилось, что «святая женщина» в быту — настоящий тиран, словно из эпохи феодалов.
В семь утра Богдана поднимал не аромат блинчиков, а лязг кастрюль и громкое: «Богдан! Подъём! Гардина третий год висит косо!».
Днём он пытался прилечь с телефоном, но в руки ему тут же всучивали тряпку: «Люстру протри, у меня голова кружится по стремянкам лазить».
К вечеру он надеялся расслабиться за приставкой, которую предусмотрительно прихватил из дома, однако старенький телевизор Галины не имел нужного разъёма, да и сама хозяйка без конца смотрела ток-шоу про ДНК-тесты.
— Мам, можно переключить? Там футбол… — осторожно попросил Богдан на третий день.
Свекровь развернулась всем корпусом, словно тяжёлый крейсер.
— Футбол? У матери гипертонический криз назревает, а ему футбол подавай? Эгоист! Весь в покойного отца! Тот тоже только о себе думал, пока не умер мне назло!
— Мам, папа умер от инфаркта…
— От вредности он умер! — отрезала Галина. — Лучше мазью мне ноги разотри, ломит — сил нет терпеть.
Богдан невольно вспомнил нашу квартиру. Как я без лишних слов ставила перед ним ужин. Как он мог играть в свои «Танки» до трёх ночи, и никто не устраивал ему утренних подъёмов с гардинами.