Ни копейки не осталось. Пока я лежала в больнице, переживая за малыша и надеясь, что Владислав Бойко вот-вот приедет и все объяснит, они хладнокровно и по-деловому потратили деньги Михайло Назаренко на диван, плитку и еще неизвестно что. «Для семьи». Для нашей семьи.
— Вам плохо? — донесся до меня голос сотрудницы банка.
Я лишь кивнула — говорить не получалось. Сунула распечатку в сумку и, едва держась на ногах, вышла на улицу. Морось, начавшаяся в тот момент, показалась единственно честной реакцией мира на происходящее. Я опустилась на лавку у входа, достала телефон. Номер Михайло Назаренко стоял на быстром наборе. Нажав вызов, я прижала трубку к уху, стараясь справиться с подступающими слезами — от злости и бессилия.
Он ответил почти сразу.
— Доченька? Как ты? Как внук?
— Пап… — голос предательски сорвался. — Папа, я все узнала.
— Что именно? Мария Петренко, ты плачешь? Где ты сейчас? — радость в его тоне мгновенно сменилась тревогой.
— В банке. Я взяла выписку. Деньги… Их перевели Оксана Бондаренко. На следующий день. А она… купила диван. И плитку. Все до последней гривны.
На том конце повисла тяжелая пауза, а затем раздался такой всплеск ярости, что я невольно отстранила телефон.
— Вот же бессовестные! Это чистой воды воровство! Собирай вещи, бери ребенка и приезжай ко мне! Немедленно! Я сам за тобой приеду!
— Папа, подожди, — перебила я, и в собственном голосе услышала неожиданную твердость. — Нет. Не сейчас.
— Как это — не сейчас? Ты собираешься оставаться с ними под одной крышей?
— Именно поэтому и останусь, — тихо произнесла я, глядя на мокрый асфальт. — Если уйду с ребенком, они выставят себя несчастными, брошенными родителями и бабушкой. А меня — истеричкой. Скажут, что деньги пошли на нужды семьи. Нет. Так не будет.
— Что ты задумала? — спросил Михайло Назаренко уже спокойнее, но настороженно.
— Мне нужны не эмоции. Нужны доказательства и расчет. Такой же холодный, как у них. И четкий план. На чувствах мы уже проиграли. Теперь — их же методами.
Говоря это, я сама удивлялась той новой, жесткой ясности, которая поднималась во мне сквозь обиду и боль.
— Ладно, — после короткой паузы ответил он деловым тоном. — Что требуется?
— Пока — ничего. Я сфотографирую выписку и отправлю тебе. А сама вернусь домой. Буду тихой, удобной невесткой. И подожду.
— Следующего шага. Они уверены, что им все сойдет с рук. Значит, попросят еще. Вот тогда и ответим. По закону.
Я завершила разговор и еще долго сидела под дождем, пока он не стих. Затем поднялась, выпрямила спину и направилась домой. В руке была не просто банковская бумага — это было оружие. А в голове, вместо прежнего хаоса, складывался ясный и пугающе четкий план.
Следующие дни тянулись в вязком молчаливом напряжении. Я изображала уставшую, немного отстраненную молодую мать, полностью погруженную в заботы о малыше. Не спорила, когда Оксана Бондаренко перекладывала вещи «как удобнее». Молча выслушивала замечания о «слишком дорогих» подгузниках. Словно окуталась прозрачной оболочкой, внутри которой зрела холодная решимость.
Владислав Бойко, видя мое спокойствие, заметно расслабился. Похоже, решил, что я смирилась или поверила в их версию о «безопасности» денег. Он стал внимательнее: приносил чай, спрашивал о самочувствии. Эта показная забота ранила сильнее прежних вспышек раздражения — слишком уж фальшиво она звучала.
Новый шаг, как я и ожидала, последовал быстро. Инициатором снова стала Оксана Бондаренко.
В субботу, после завтрака, она поставила на стол тарелку с дорогими глазированными пряниками — не теми, что покупала я.
— Владислав Бойко, Мария Петренко, присядьте, — произнесла она сладким, деловым тоном. — Нужно обсудить важное.
Мы сели. Владислав Бойко выглядел напряженным. Я держала кружку с остывшим чаем и ждала.
— Я думаю о нашем мальчике, — начала она, аккуратно ломая пряник. — Он растет, ему нужно пространство. Квартира, конечно, ваша, но тесновата. Планировка устарела.
— Мы с Владислав Бойко уже обсуждали, — продолжила она. — Можно убрать кладовку, расширить санузел, сделать современный ремонт. Ванная в ужасном состоянии. А для внука оборудуем уголок.
— Масштабно, — спокойно заметила я. — И, вероятно, недешево.
— Это вложение в будущее! — оживилась она. — Тем более ребенок общий. Все ради него.
Она отпила чай и вздохнула.
— Проблема лишь в том, что средств не хватает. Зарплата у Владислав Бойко хорошая, но кредиты… А тут такой шанс.
Я уже понимала, к чему все идет.
— Какой шанс, Оксана Бондаренко?
— Твой отец, Мария Петренко. У него бизнес, он любит вас. Поговори с ним. Пусть одолжит еще сто тысяч гривен. Разумеется, под расписку. На старт ремонта.
В комнате повисло молчание. Владислав Бойко упрямо смотрел в стол.
— А те триста тысяч гривен? — спокойно спросила я. — Которые Михайло Назаренко уже дал. Их нельзя использовать?
Владислав Бойко резко поднял голову.
— Мария Петренко, хватит! — ударил он ладонью по столу. — Деньги вложены! В наш быт! Ты что, бухгалтер?
Оксана Бондаренко положила руку ему на плечо.
— Не кипятись. Она просто не понимает, — затем повернулась ко мне. — Детка, не дели свое и наше. Ты часть семьи. Твои родители воспитали тебя эгоисткой. Семья — это общее: и деньги, и заботы.
Ее логика поражала своей извращенностью. Они присвоили деньги, предназначенные для моей безопасности и ребенка, а теперь я оказывалась виноватой.
Во мне что-то окончательно щелкнуло.
Я медленно поднялась, оперлась руками о стол и позволила лицу стать покорным.
— Хорошо, — тихо сказала я. — Надо думать о будущем.
Глаза Оксана Бондаренко вспыхнули удовлетворением.
— Я поговорю с папой, — добавила я.
— Вот и умница! — просияла она. — Объясни, что это ради внука.
— Он не откажет, — произнесла я.
И вышла в комнату к сыну. За спиной раздавались их довольные голоса.
Подойдя к кроватке, я посмотрела на спящего малыша. На губах появилась холодная, почти незаметная улыбка.
Когда я сказала, что поговорю с Михайло Назаренко, я увидела в их глазах алчный блеск. Они сами дали мне последнее доказательство.
Их торжество длилось два дня. В квартире воцарилась приторная, фальшивая идиллия. Оксана Бондаренко напевала на кухне, хвалила меня за «разумность». Владислав Бойко разговаривал снисходительно, как с послушным ребенком. Они обсуждали стройматериалы и вновь вспоминали тот самый диван со склада.
Сигналом была смс с одним словом: «Готово». Я отправила ее в тот же вечер.
Михайло Назаренко приехал на третий день, ближе к вечеру. Время я не знала — так было задумано.
Звонок раздался, когда Оксана Бондаренко показывала Владислав Бойко на планшете сантехнику «премиум-класса». Я пошла открывать.
На пороге стоял Михайло Назаренко. В строгом пальто, с непроницаемым лицом. В руках — черная папка. Он молча кивнул мне. Взгляд спросил: «Все по плану?» Я едва заметно ответила тем же.
— Папа, заходи, — сказала я громко.
В коридоре появилась Оксана Бондаренко. Удивление сменилось широкой улыбкой. Она видела в нем не разгневанного отца, а щедрого родственника, готового помочь.