— Это потому что твоя мама готовит для нас по-особенному, правильно, Елизавета?
— Это потому что твоя мама старается для нас по-особенному, верно, Елизавета? — с мягкой улыбкой произнесла Ганна. — Внученька, ешь то, что подают. Подрастёшь — ещё поблагодаришь.
После обеда я наконец увела Софию в нашу комнату, сославшись на то, что ей пора отдохнуть. Легла рядом — всего на четверть часа, просто прикрыть глаза. Но едва начала проваливаться в сон, как в дверь постучали.
— Елизавета? Ты спишь? — раздался голос Александры. — Дети проголодались. Ты не собиралась устроить полдник? Может, найдётся что-нибудь перекусить? Только без сладкого, у них от сахара слишком много энергии.
Я тяжело выдохнула, взглянула на спящую дочь и поднялась. Противостояние продолжалось. И в этой битве мне досталась роль безымянного бойца, которому даже передышки не положено.
К четвёртому дню я почти свыклась с положением молчаливой прислуги. Варила, жарила, мыла полы и посуду, будто автомат, обслуживающий нескончаемые запросы гостей. Александр пропадал на работе с утра до позднего вечера, а возвращаясь и замечая моё измождённое лицо, лишь виновато вздыхал: «Потерпи немного, они скоро уедут». Но терпение таяло с каждым часом.
Кульминацией стал поход в супермаркет. Я взяла Софию с собой — хотелось хотя бы ненадолго вырвать её из квартиры, где царил хаос и где её игрушки либо ломали, либо бесцеремонно забирали. Мы бродили между рядами, и я впервые за долгое время почувствовала, что могу свободно дышать. София держала меня за руку и оживлённо рассказывала о друзьях из садика. В отделе сладостей я машинально положила в корзину её любимое пирожное «Картошка». Глаза дочери вспыхнули радостью.
— Спасибо, мамочка! Ты самая лучшая!
— Это тебе за терпение, солнышко.
Дома всё выглядело как обычно: Александра и Иван устроились перед телевизором, Ганна ворчала на кухне, а дети носились по комнатам. Я сняла обувь, помогла Софии и мы направились к себе — разобрать покупки и спрятать заветный десерт. Но не успели.
Младший, Маркиян, словно хищник, выскочил из-за угла и впился взглядом в бумажный пакетик в руках Софии.
— Что это у тебя? — требовательно спросил он.
— Моё пирожное, — тихо ответила София, прижимая пакет к груди.
— Хочу! Дай! — голос мгновенно перешёл в визг.
Александра оторвалась от телефона.
— Маркиян, что случилось?
— Она не даёт! — мальчик указал на Софию и разрыдался во весь голос.
Александра поднялась и подошла к нам с видом строгого арбитра.
— В чём проблема, девочки? — произнесла она, обращаясь ко мне. — Маркиян хочет пирожное. Отдай ему, Елизавета, не будь ребёнком. Завтра купишь ей ещё одно.
София прижалась ко мне, её губа задрожала.
— Но это моё… Мама купила мне…
— София, не жадничай! — донёсся голос Ганны из гостиной. — С гостями надо делиться. Ты ведь уже большая.
По спине пробежал холодок. Вся усталость, раздражение и накопленная обида сошлись в одной точке.
— Александра, я купила это пирожное для Софии, — произнесла я как можно ровнее. — Она его ждала. Если Маркияну хочется такого же, магазин через дорогу.
Лицо Александры исказилось.
— Ты серьёзно? Из-за какого-то десерта устраивать скандал? Мой ребёнок плачет! Разрежь пополам — и всё.
— Нет, — слово прозвучало твёрдо. — Не разрежу. Это её пирожное. Она никому ничего не должна.
В коридоре появилась Ганна. Она посмотрела на всхлипывающего Маркияна, на возмущённую дочь и на нас с Софией.
— Елизавета, что происходит? Опять довела детей до слёз? — её голос был холодным. — Мне не нравится твоё воспитание. София растёт эгоисткой. Это неправильно.
Слово «эгоистка», сказанное о моём ребёнке, словно вспыхнуло красным сигналом.
— Моё воспитание? — голос дрогнул, но я продолжила. — София не эгоистка. Она просто хочет распоряжаться своими вещами в собственном доме. А когда ваши дети ломают её игрушки и портят наши вещи — это вы называете «делиться»? Нет, Ганна. Это беспредел.
В квартире воцарилась тишина. Даже Маркиян умолк. Александра смотрела на меня ошеломлённо, а на лице Ганны застыло оскорблённое удивление — с ними так ещё никто не разговаривал.
— Что ж… — выдохнула она наконец. — Видимо, мы здесь лишние. Приехали к людям, которые не ценят семейные узы. Александра, пойдём.
Она развернулась и направилась в гостиную. Александра, бросив на меня тяжёлый взгляд, увела притихших детей.
Я осталась в коридоре, дрожа. София обняла меня за ноги.
Я коснулась щеки — пальцы стали влажными. Даже не заметила, как слёзы выступили сами.
— Всё хорошо, солнышко. Иди в комнату и съешь своё пирожное. Никто его не отнимет.
Проводив её, я вернулась на кухню, стараясь успокоиться. Руки подрагивали. Я понимала: назад дороги нет. Холодное противостояние перешло в открытую стадию, и чем это закончится, я не знала.
Наступило тяжёлое затишье, наполненное невысказанными претензиями и ледяными взглядами. После утренней сцены гости заперлись в гостиной, будто меня не существовало. Александра что-то шептала матери, бросая в мою сторону острые взгляды. Даже дети стали тише.
Я пыталась занять себя делами — перебрала шкаф, вытерла пыль, но всё валилось из рук. В голове звучало одно: «Пережить. Осталось три дня». Эти три дня тянулись бесконечно.
София, напуганная ссорой, играла в углу комнаты и время от времени смотрела на меня с тревогой. От её взгляда становилось больно. Я понимала, что должна была защитить её раньше.
— София, пойдём в парк? — предложила я, стараясь звучать бодро. — Покатаемся на качелях, уточек покормим.
— Правда? Только ты и я?
— Только мы вдвоём.
Мы быстро собрались. Я не стала никого предупреждать — достаточно было коротко бросить, проходя мимо гостиной:
В ответ — тишина. Лишь Ганна демонстративно вздохнула.
В парке воздух казался свободным и лёгким. Я вдыхала его глубоко, пытаясь стереть из памяти утренний конфликт. София смеялась, взлетала на качелях выше обычного, ела мороженое, кормила голубей. Ради этого света в её глазах можно было выдержать всё. Всего три дня.
Через полтора часа мы вернулись. Я чувствовала себя спокойнее, почти примирённой с реальностью. Возможно, остаток визита удастся пережить без новых вспышек.
Я уже тянулась к ключу, когда в сумке задрожал телефон. На экране высветилось «Ганна». Я подумала, что, вероятно, что-то забыли купить.
Нажала на зелёную кнопку — и вместо приветствия в ухо ударил резкий, полный ярости крик, от которого я невольно отстранила телефон.
Это прозвучало не как вопрос, а как обвинение.
Я застыла, не находя слов, а голос в трубке становился всё громче.
— Моя семья уже час сидит голодная, а стол до сих пор не накрыт! Ты вообще о нас думаешь? Или тебе важнее твои прогулки? Мы гости! Ты обязана быть дома и заниматься нами! Немедленно возвращайся и не позорь меня!
Она кричала так, что динамик хрипел. София прижалась ко мне, услышав искажённый вопль.
Я застыла, не произнеся ни слова. Внутри будто что‑то оборвалось и тут же выгорело дотла. Исчез страх, ушла усталость, растворилось привычное стремление всем угодить. На их месте возникла холодная, прозрачная пустота.