По-детски? Возможно. Но для меня это стало первым шагом за пределы прежней жизни, где я существовала как удобная функция.
На следующее утро он нарочито громко собрался и ушёл на работу, не проронив ни слова. Я без спешки выпила чай, купленный на «личные средства», и отправилась в офис. Вечером квартиру наполнял запах дешёвого фастфуда. На кухонном столе лежал засаленный пакет из «Бургер Кинга» и пустая банка из-под газировки.
Тарас устроился в гостиной.
— Ну что, довольна? — процедил он, даже не обернувшись. — Я выкинул полторы тысячи гривен на эту гадость. Теперь изжога.
— Ты сам распорядился своими деньгами, Тарас. Это твой выбор, — спокойно сказала я и направилась в ванную.
Заперевшись, я прислонилась лбом к холодной плитке. Сердце билось где-то под самым горлом. Хотелось выйти, обнять его и сказать: «Ладно, забыли, давай я что-нибудь приготовлю». Это была прежняя Оленька — та, что заботилась до самоунижения. Но новая, уверенно просматривающая графики доходности, тихо напомнила: «Стой. Стоит уступить сейчас — и всю жизнь будешь выкупать право стоять у плиты».
Я вдруг поняла, что руки не дрожат. Обычно в подобных сценах меня трясло.
На третий день произошло то, к чему всё шло. Суббота. День «визита мамы».
Раиса позвонила около полудня.
— Оленька, милая, я уже еду. Манты готовы? Организм требует домашнего теста после этой ужасной диеты.
Я оглядела пустую столешницу — на ней стояла лишь ваза с одиноким яблоком.
— Раиса, — ответила я, — у нас теперь новая финансовая политика. Каждый обеспечивает себя сам. Если хотите манты — привозите продукты. А лучше сразу готовые. Моя плита теперь тоже работает на платной основе.
В трубке повисла такая тишина, что я отчётливо услышала, как в соседней комнате Тарас уронил пульт.
Через двадцать минут он влетел на кухню. Лицо его стало багровым.
— Ты в своём уме? Что ты матери наговорила? Она сейчас будет здесь!
— Прекрасно, — я невозмутимо листала журнал. — Обсудите ваш стратегический резерв. Она женщина разумная, поймёт, почему её сын не способен купить кусок мяса, чтобы накормить мать.
— Я могу купить мясо! — взорвался он. — Но я не умею лепить эти чёртовы манты!
— Работа повара в стоимость продуктов не входит, — спокойно отрезала я. — Это была акция «Всё включено», Тарас. Срок её действия закончился в прошлый четверг.
Раздался звонок — короткий, властный. Раиса прибыла.
Я поднялась, поправила причёску и пошла открывать. На языке вертелось: «Помнишь, как ты учила меня, что мужчина — царь, а цари за еду не платят?» — но я сдержалась.
Пусть сами управляются со своей монархией.
Раиса вошла с видом строгого инспектора — бдительная, готовая фиксировать нарушения. От неё пахло «Красной Москвой» и чуть слышно — аптечными каплями. Сняв берет, она сразу направилась на кухню, минуя застывшего в коридоре сына.
— Оленька, что за странные шутки? — Она окинула взглядом идеально чистую столешницу. — Где мясо? Где тесто? Я даже не завтракала, у меня сахар может упасть.
Я стояла у окна и смотрела на серые крыши кагарлыкских многоэтажек. В нашем городе всё выглядит каким-то правильным и рациональным — даже семейные скандалы.
— Мам, Оленька просто устала на работе, — Тарас попытался взять меня за локоть, но я мягко высвободилась. Голос его дрожал: он отчаянно старался склеить осколки нашей «идеальной семьи». — Сейчас всё будет. Оленька, ну правда, не при маме.
Я повернулась к ним. В ту секунду я чувствовала себя внешним аудитором на предприятии-банкроте.
— Раиса, Тарас не шутил. Он установил строгий режим раздельных бюджетов. Мои шестьдесят тысяч гривен идут исключительно на моё содержание. Продукты на манты — около трёх тысяч, плюс мой труд, плюс износ плиты… Тарас решил, что это экономически нецелесообразно.
Свекровь медленно опустилась на стул. Лицо, обычно подтянутое дорогими кремами, вдруг обмякло. Она посмотрела на сына.
— Тарас? Это правда? Ты экономишь на еде для жены и матери?
— Мам, я не экономлю! — выкрикнул он, и в этом крике звучала почти подростковая обида. — Я просто сказал, что она вправе тратить свою зарплату как хочет! Она финансовый консультант — пусть консультирует наш холодильник!
И что удивительно — мой желудок, который обычно сжимался от любого повышенного тона, оставался спокойным. Тело будто приняло решение раньше меня.
Самое страшное — не сам конфликт. А то, как стремительно ты становишься невидимой, стоит перестать ставить тарелки на стол.
Раиса молчала около минуты. Затем поднялась, расправила юбку и произнесла холодно, безапелляционно:
— Тарас, дай мне две тысячи гривен. Мы пойдём в ресторан. Раз твоя жена объявила забастовку, пообедаем в приличном месте.
— У меня деньги только на карте, — буркнул он, не глядя на меня. — И это… стратегический резерв на машину.
— На машину? — Свекровь горько усмехнулась. — Ты хочешь, чтобы я в своём возрасте питалась фастфудом из пакетов, потому что тебе нужны новые колёса? Оленька, я от тебя такого не ожидала. Ты всегда казалась мудрой женщиной.
Я ничего не ответила. «Мудрая» в её понимании означало «удобная» — ту, что проглатывает обиды вместе с пересоленным супом.
Они ушли. Дверь хлопнула так, что в серванте звякнул хрусталь. Я осталась одна.
Тишина была такой плотной, что её, казалось, можно было потрогать руками.
Тишина вокруг казалась осязаемой — будто её можно было сжать в ладонях. Я вынула из шкафа свою любимую кружку — ту самую, с отколотой ручкой, которую Тарас три раза пытался отправить в мусор, презрительно называя «барахлом». Налила чай. Самый обычный. Без печенья, без церемоний.