— Да чтобы я её сюда впустила?! — голос Оксаны звенел так, что ложечка в чашке задрожала. — Никогда, Тарас! Слышишь? Ни за что!
Он замер у входной двери — в пальто, с пакетом в руке, будто уже собирался уйти, но так и не решился. Смотрел на жену виновато, словно ученик, пойманный на списывании.
— Оксан, ну не заводись, — устало произнёс он. — Людмила всего на пару недель хочет перебраться. Пока у неё ремонт закончат.
— «На пару недель», — Оксана хмыкнула, убирая волосы со лба. — Сколько раз я слышала это «временно». Придёт с кастрюлями, с подушкой — и понеслось. А потом попробуй попроси съехать.
— Почему ты сразу в штыки? — Тарас шагнул ближе и поставил пакет на стол. — Это моя Людмила, не чужой человек. Ей там одной тяжело. Осень, темнеет рано, отопление ещё толком не дали, холод стоит…
Оксана резко повернулась к нему.
— Осень не только у неё, Тарас. И мёрзнут сейчас все. Только почему-то именно у твоей Людмила особые условия, а у меня, выходит, нервы должны быть стальными?
Он открыл рот, но так ничего и не сказал. Лишь поджал губы и отвернулся к окну. Во дворе ветер гонял листву, кто-то спорил из‑за парковки, тянуло сыростью и дымом — типичный октябрьский вечер.
Оксана тяжело выдохнула и опёрлась ладонями о стол.
— Тарас, я не против помочь. Съезди к ней, купи обогреватель, лампочку поменяй. Но жить вместе — нет. Это моя квартира, и я не собираюсь жертвовать покоем, который себе заработала.
Он ответил тихо, с горечью:
— У тебя всё «моё»: квартира, работа, деньги. А я тогда кто? Квартирант?
Слова задели.
— Ты не квартирант, — произнесла она медленнее, чем собиралась. — Но ты вошёл в дом, который я обустраивала сама. И прекрасно это понимал.
Тарас пожал плечами.
— Понимал. Но теперь мы семья, Оксан. Всё должно быть общим. И Людмила — тоже часть семьи.
— Общим? — переспросила она тихо. — А ты поинтересовался, хочу ли я, чтобы эта «часть семьи» распоряжалась на моей кухне и двигала коврики?
Он с досадой откинулся на спинку стула.
— Ты сгущаешь краски. Людмила добрая, она никого не обидит.
— Добрая? — без улыбки повторила Оксана. — В прошлый раз она при тебе заявила, что я «в доме не хозяйка, а постоялица». И что ты сделал? Улыбнулся и промолчал.
Тарас ничего не ответил, только сжал кулаки.
Оксана чувствовала, как разговор вязнет, будто шаги по раскисшей земле.
— Тарас, — сказала она мягче, — я понимаю, ты сын и хочешь, чтобы Людмила было спокойно. Но я не обязана жить с ней под одной крышей. Я к этому не готова. Не потому что я плохая — просто не выдержу постоянного контроля.
Муж отвёл взгляд.
— Ладно. Не будем сейчас. Я к ней съезжу и сам разберусь.
Он вышел, хлопнув дверью. Оксана осталась на кухне одна и медленно опустилась на стул. Пахло жареной картошкой, чай давно остыл. Вроде обычный разговор — а ощущение, будто воздух разрезали ножом.
Ближе к вечеру, когда за окнами совсем стемнело, раздался звонок.
— Оксаночка, здравствуй, милая! — голос Людмила звучал нарочито ласково, словно никаких колкостей прежде не было. — Тарас заезжал, лампочку мне вкрутил. Золотой сын! Я вот подумала… может, и правда к вам перебраться на время? Ремонт затянулся, стены сырые, пыль. А вам я не помешаю. Я аккуратная, за собой всё убираю.
Оксана крепче сжала телефон.
— Людмила, давайте не будем спешить с этим решением.
— Оксаночка, ну что ты, я же не чужая. Почти родная. У вас две комнаты, я тихонько в уголочке с книжкой. И помогу вам — борща сварю… ой, не борща, а щей наварю!
Оксана прикрыла глаза — слушать это было тяжело.
— Давайте позже обсудим, — коротко сказала она. — Мне нужно работать.
Она отключилась и долго сидела в тишине. В голове крутились слова про «уголочек с книжкой». Сначала уголочек, потом шкаф передвинуть, затем занавески «не те». Она слишком хорошо знала этот сценарий.
На следующий день Тарас вернулся молчаливым. Ни приветствия, ни обычного вопроса о делах. Просто сел и включил телевизор.
— Ты опять у Людмила был? — не выдержала Оксана.
Он посмотрел на неё устало.
Он устало взглянул на неё.
— Она плакала. Сказала, что я стал чужим. Что ты настраиваешь меня против неё.