Объявление попалось мне на глаза совершенно случайно — я пролистывала сайт в третьем часу ночи, устроившись прямо на чемодане в коридоре квартиры, которая ровно с полуночи мне больше не принадлежала. Андрей поменял замки. Без предупреждений, без звонков — просто взял и заменил их. Я поняла это, когда вернулась с работы с двумя тяжёлыми пакетами и обнаружила, что ключ бесполезно упирается в скважину.
Люба из соседней квартиры открыла на мой стук, окинула меня взглядом поверх очков и, не задавая лишних вопросов, протянула стакан воды.
— Он ещё утром там возился, — произнесла она. — Слышала, как дрель работала.
Этого оказалось достаточно. Всё стало ясно без дополнительных объяснений.
Двенадцать лет. Целых двенадцать лет я жила с ощущением, что это мой дом, хотя по документам квартира числилась за Андреем ещё до свадьбы. Я отмывала эти полы, переклеивала обои, подбирала шторы. А в сорок один оказалась в чужом коридоре с продуктами в пакетах и без собственного угла.
Люба постелила мне на диване. Уснуть я так и не смогла. Лежала с телефоном в руках, машинально открывала объявления, едва вчитываясь в строки.
«Требуется сиделка для пожилой женщины. Проживание и питание предоставляются. Опыт работы желателен, но не обязателен. Главное — терпение и порядочность».
Я перечитала текст три раза. Проживание предоставляется. Сейчас мне нужна была только крыша над головой — пусть даже временная. Я нажала кнопку отклика и коротко написала: «Могу приехать на собеседование в любое время».
Ответ пришёл в семь утра.
Дом располагался на Розовой улице — название звучало романтично, но вокруг не было ни единого куста роз. Двухэтажный особняк из серого кирпича, высокий забор с коваными воротами, тёмные ели по периметру. Я нажала кнопку домофона и замерла в ожидании.
— Кто? — раздался мужской голос, молодой и явно раздражённый.
— Мария. По объявлению о сиделке.
Повисла пауза, затем щёлкнул замок — ворота открылись.
На крыльце меня встретил мужчина лет тридцати пяти. Высокий, темноволосый, с резкими чертами лица, будто их вылепили поспешно, не сглаживая линий. Он смотрел на меня оценивающе, словно примерял новую вещь к обстановке.
— Юрий, — представился он, не подавая руки. — Я внук Виктории. Моя мать умерла, когда мне было семь, и бабушка меня вырастила. Проходите.
Внутри ощущалась прохлада — не столько физическая, сколько какая‑то внутренняя. Высокие потолки, старый паркет, помнящий лучшие времена, картины в тяжёлых рамах. Всё дорогое, всё с историей и слегка запущенное.
— Бабушке восемьдесят три, — говорил Юрий, пока мы шли по длинному коридору. — Рак поджелудочной, четвёртая стадия. Врачи дают максимум несколько месяцев. О диагнозе в полном объёме она не знает — прошу это учитывать.
— То есть она не в курсе, что умирает?
Он остановился и внимательно посмотрел на меня.
— Она понимает, что серьёзно больна. Но деталей мы ей не раскрывали.
— Понимаю, — ответила я, хотя до конца уверенности не чувствовала.
— Характер у неё непростой, — продолжил он, возобновив шаг. — Требовательная. Привыкла к определённому порядку. Две предыдущие сиделки продержались по неделе.
— Одна жаловалась, что бабушка слишком разговорчива. Вторая — что молчит слишком много.
Я едва заметно улыбнулась.
— А вы сами часто с ней разговариваете?
Он снова остановился, на этот раз задержав взгляд дольше.
— Я занят, — сухо произнёс он. — Поэтому и ищу сиделку.
Виктория находилась в комнате на втором этаже — светлой, несмотря на осеннюю серость за окном. Просторная кровать с резными спинками, книги стопками на тумбочке, фотографии на стенах. Женщина на снимках была по‑настоящему красивой — той редкой красотой, что с годами не исчезает, а становится глубже и точнее.
Сейчас Виктория казалась маленькой и почти невесомой, как сухой лист. Но её глаза — тёмные, живые, с насмешливым блеском — оставались прежними.
— Ещё одна, — произнесла она, разглядывая меня без стеснения, но без той холодной угрюмости, что была у внука. — Молодая.
— Сорок один, — уточнила я.
— Значит, молодая. Садитесь, не стойте столбом.
Я придвинула стул к кровати и села.
— Мария… — Она будто примерила имя. — Замужем?
Я растерялась — вопрос прозвучал слишком прямо.
— Не сложилось или не захотели?
— Виктория, — предостерегающе произнёс Юрий от двери.
— Помолчи, Юрий. — Она не сводила с меня глаз. — Отвечайте.
— Сначала не получалось, — сказала я. — Потом поняла, что не хочу ребёнка от него.
— Тогда всё правильно делаете. — Она откинулась на подушки. — Я вас беру. Но запомните: не выношу лжи, не терплю нытиков и не люблю, когда вокруг меня ходят на цыпочках. Если что-то не так — говорите прямо.
— И ещё, — добавила она, прикрыв глаза. — Я плохо сплю и иногда ночью хожу по дому. Не пугайтесь.