Ганна возвращалась с работы, неся тяжёлый пакет с картошкой, буханкой хлеба и куриными бёдрышками. Между продуктами пряталась пачка мармеладных мишек — тех самых, в сахарной кисловатой обсыпке, которые так любил Михайло. Она уже представляла, как сын прижмёт сладости к груди и с улыбкой прошепчет своё неизменное: «мамочка, ты лучшая».
У входа в метро термометр показывал минус семь, и Ганна ускорила шаг, мечтая поскорее оказаться в тепле. Фонари вдоль Будапештской улицы светились через один — часть так и не восстановили после осенней аварии на подстанции.
Она свернула во двор, миновала детскую площадку с облупившимися качелями, на которых Михайло уже давно не играл, и вдруг резко остановилась, едва удержав равновесие.
На лавке у третьего подъезда сидел её сын. В одном свитере, джинсах и летних сандалиях.
Пакет выскользнул из рук Ганны и рухнул на утоптанный снег. Не раздумывая ни о продуктах, ни о мармеладе, она кинулась к ребёнку.
Подбежав, она опустилась перед ним прямо в снег, распахнула шубу и укутала Михайла полами, крепко прижимая к себе. Ладонями она растирала его посиневшие пальцы. Мальчик смотрел на неё снизу вверх, губы его дрожали.
— Михайло, что произошло? Почему ты здесь?
— Папа сказал выйти погулять. К нему дядя пришёл, они на кухне разговаривали.
Я испугался того дяди. Он большой и как-то странно на меня смотрел. Я выбежал во двор, а потом хотел обратно, но дверь в подъезд не открылась.
Ганна стиснула сына так сильно, что он тихонько пискнул. Поднявшись, она, не отпуская его, направилась к подъезду.
Михайло мелко дрожал всем телом, и эта дрожь ощущалась даже сквозь плотную ткань шубы и его тонкую флисовую кофту. В голове у Ганны не складывалось ни одной ясной мысли — только одно: скорее в тепло, согреть, напоить горячим чаем, укутать. А уже потом разбираться с мужем.
Она набрала код домофона, поднялась на третий этаж, удерживая сына одной рукой и цепляясь за перила другой. Достав ключи из кармана, она не сразу смогла попасть в замочную скважину — пальцы предательски дрожали.
Дверь распахнулась, и Ганна шагнула в квартиру.
В гостиной, в её любимом кресле, где она обычно отдыхала после работы, развалился незнакомый мужчина. Широкие плечи, бритая голова, маленькие мутные глаза. Он ковырял зубочисткой в зубах и даже не подумал подняться или поздороваться.
— Роман! — крик Ганны прозвучал так резко, что Михайло вздрогнул у неё на руках. — Почему мой сын сидел на улице в сандалиях?!
Из кухни поспешно вышел муж.
— Ганна, я всё объясню, — быстро заговорил он. — Давай в ванную, спокойно обсудим, без посторонних.
Он подошёл, положил ладонь ей на спину и мягко направил в сторону коридора. Она двигалась почти автоматически, продолжая держать Михайла и думая лишь о том, как его согреть.
Запах хвойного освежителя, который она купила неделю назад.
Роман вдруг забрал Михайла из её рук. Всё произошло так стремительно, что Ганна не успела возразить.
Он передал сына кому-то в коридоре — она заметила край тёмной куртки и большую ладонь — и захлопнул дверь ванной прямо перед её лицом.
Ганна рванула ручку. Дверь не открывалась: защёлка была снаружи, а изнутри её невозможно было отпереть.
— Роман! Немедленно открой!
Снаружи послышались торопливые шаги, затем голос незнакомца: «Пошли, пацан», потом — плач Михайла. Ганна забарабанила в дверь кулаками так яростно, что костяшки покраснели.
— Роман! Если ты не откроешь, я буду кричать! Соседи вызовут полицию!
Хлопнула входная дверь.
Она кричала ещё несколько минут, пока голос не сорвался. Затем принялась осматривать ванную в поисках хоть чего-нибудь, чем можно выбить дверь.
Ничего. Пластиковые полки, флаконы с шампунем, полотенца, зубные щётки.
Она сняла душевую лейку, надеясь использовать металлический шланг как рычаг, но тот оказался слишком гибким. Попробовала ударить плечом — безрезультатно: дверь была крепкой, а её собственный вес — всего пятьдесят четыре килограмма.
В какой-то момент Ганна перестала метаться и опустилась на край ванны. Белая плитка, лампочка под потолком, её искажённое отражение в хромированном смесителе — всё казалось нереальным. Она пыталась осознать, как такое вообще могло случиться.
Утром она ушла на работу, поцеловала Михайла, пожелала Роману хорошего дня. Ничего необычного.
А теперь она заперта в собственной ванной, а сына увезли неизвестно куда.
Прошло пятнадцать минут. Может, двадцать.
А может, полчаса — она не знала. Телефон остался в кармане шубы, брошенной в прихожей.
Наконец щеколда снова щёлкнула, и дверь распахнулась.
В проёме стоял Роман. На его лице застыло выражение, которое она не смогла понять. Ганна медленно поднялась, и он невольно сделал шаг назад, увидев её взгляд.
Её голос прозвучал удивительно ровно, почти бесстрастно. Внутри всё рвалось и кричало, но внешне она казалась собранной и холодной.
Роман жестом позвал её за собой и прошёл в гостиную. Уселся на диван, закинул ногу на ногу, откинулся на спинку.
Кресло, где недавно находился незнакомец, пустовало. Михайла в квартире не было — Ганна поняла это сразу по глухой, звенящей тишине.
Если бы сын был здесь, она услышала бы хоть что-то — дыхание, шаги, малейший шорох.
— Садись, — произнёс Роман, указывая на кресло. — Нам нужно поговорить.
Ганна медленно подошла и опустилась на самый край, не отрывая от него напряжённого взгляда.