Ганна опустилась на край кресла и не отрывала от него взгляда. Она ждала продолжения.
— А теперь будем договариваться, — произнёс Роман, и в его голосе зазвучала непривычная твёрдость. Та самая уверенность, которой она раньше будто не замечала.
А может, замечала, но не придавала ей значения.
Ганна вцепилась в подлокотники так сильно, что пальцы побелели. Она ещё не знала, какую цену муж назначит за возвращение сына, но уже понимала: отдаст всё без остатка.
Три года назад Роман вернулся домой с увесистой папкой документов и положил её на кухонный стол перед Ганной.
— Посмотри, — сказал он с таким воодушевлением, что она, оставив кастрюлю с недоваренным борщом, тут же села рядом.
Внутри оказался бизнес-план — страниц сорок с таблицами, диаграммами и подробными расчётами.
Роман уже шесть лет трудился менеджером в автосалоне во Львове и знал эту сферу досконально. Он увлечённо рассказывал про наценки, поставщиков, базу клиентов, и Ганна видела, как у него загораются глаза.
Он мечтал открыть собственный салон.
— Мне нужен стартовый капитал, — наконец произнёс он. — Миллионов десять-двенадцать гривен. На первоначальный взнос за помещение, аренду и закупку первых машин.
Ганна молчала — она уже догадывалась, к чему он клонит.
— Если продать квартиру, — продолжил Роман, — этих денег хватит. Даже с запасом.
Квартира на Будапештской принадлежала Ганне. Она досталась ей от родителей.
Трёхкомнатная, с высокими потолками и просторными окнами, она была единственным напоминанием о маме и папе. Здесь прошло её детство, и каждый угол хранил дорогие сердцу воспоминания.
— А где мы будем жить? — тихо спросила Ганна. — С четырёхлетним Михайлом?
— Снимем жильё на первое время. А когда дело пойдёт, купим новую квартиру.
В центре, в хорошем доме. Лучше этой.
Ганна покачала головой.
— Я не смогу продать её. Это родительская квартира.
Роман тогда не стал спорить. Он убрал папку в ящик и будто бы закрыл тему.
На неделю. Потом снова достал документы.
Разговоры повторялись с настойчивой регулярностью, которая начала тревожить Ганну. Сначала раз в месяц Роман возвращался к этой идее.
Затем — каждые две недели. Потом — каждую неделю.
Он приносил свежие распечатки, демонстрировал графики роста рынка, чертил схемы прямо на салфетках за ужином. Убеждал, что это их единственный шанс вырваться из бедности — хотя бедными они не были: у них имелась собственная квартира и две зарплаты.
Он уверял, что риски минимальны, что всё просчитано до мелочей, что он знает этот бизнес лучше кого бы то ни было.
Ганна неизменно отвечала отказом. Мягко, стараясь не задеть его.
Она объясняла, почему эта квартира для неё так дорога. Предлагала альтернативы: кредит, инвестора, старт с меньшего проекта.
Роман слушал, но, казалось, не слышал.
Однажды вечером он внезапно опустился перед ней на колени прямо посреди кухни. Ганна мыла посуду и обернулась на глухой стук — он ударился о плитку.
— Я тебя прошу, — сказал он, глядя снизу вверх. — Ты не представляешь, насколько это для меня важно. Я каждый день зарабатываю деньги для чужих людей.
Я мог бы делать это для нас, для Михайла. Ты душишь меня своим отказом.
Ганна смотрела на него и ощущала странную смесь жалости и чего-то, похожего на брезгливость. Она любила этого мужчину.
Она родила от него сына. И не хотела видеть его таким — на коленях, в домашних штанах и растянутой футболке, с влажными глазами и дрожащим голосом.
После того вечера Роман изменился. Перемены накапливались постепенно, и поначалу Ганна списывала всё на усталость или напряжение.
Он стал задерживаться на работе, всё чаще приходил с запахом алкоголя. За ужином почти не разговаривал — отвечал коротко, только если его спрашивали напрямую.
С Михайлом тоже отдалился: раньше по выходным они собирали конструктор или смотрели мультфильмы, а теперь Роман запирался в спальне с телефоном.
Однажды ночью, примерно за два месяца до того февральского вечера, Ганна проснулась и обнаружила, что рядом пусто. Она поднялась и отправилась искать мужа.
Нашла его в ванной — он сидел на бортике и говорил по телефону приглушённым голосом.
— Она добровольно не согласится, — донеслось до неё. — Придётся иначе.
Ганна тихо отошла от двери и вернулась в постель. Когда Роман спустя десять минут лёг рядом, она притворилась спящей.
Наутро она убедила себя, что ослышалась. Или что речь шла о чём-то другом, не о квартире.
Теперь, сидя напротив мужа, Ганна ясно понимала: она всё расслышала правильно. И разговор был именно о квартире.
— Ты сама меня к этому подтолкнула, — сказал Роман. Он говорил спокойно, почти непринуждённо, будто речь шла о планах на выходные. — Три года я просил.
Три года уговаривал. Объяснял, показывал расчёты, даже на колени вставал.
А ты каждый раз отказывала. Ты не оставила мне выбора.
— В безопасном месте. С ним мой товарищ.
Пока ты будешь выполнять мои условия, с Михайлом ничего не случится.
Ганна почувствовала, как внутри всё стянулось в болезненный узел. Страх был таким, что перехватывало дыхание.
Но вместе с ним пришло и ясное осознание: она согласится на всё. Квартира, деньги — неважно.
Лишь бы вернуть Михайла.
— Сейчас поедем в МФЦ, — продолжил Роман. — Ты оформляешь дарственную на меня. Так быстрее всего.
Потом отправимся за Михайлом, и ты его заберёшь. Всё просто.