Потом он поднялся, коротко бросил: «Понятно», — и вышел, так хлопнув дверью, что задребезжали стёкла. С того дня на звонки он не реагировал и к ним больше не заглядывал.
Тогда Оксана уговаривала Павла самому набрать сына, поговорить по-мужски и уладить конфликт, но супруг стоял на своём.
— Сам объявится, когда образумится. Не ребёнок уже, тридцать лет — пора бы стать взрослым.
И вот теперь, стоя во дворе своей дачи, откуда их только что фактически выставили, Оксана вдруг ясно осознала: дело было вовсе не в машине. В семье Никиты происходило что‑то тревожное, серьёзное. Он приходил тогда не за деньгами — ему нужна была поддержка.
А они этого не услышали.
— Позвони Никите, — твёрдо сказала она мужу, уже вытаскивая телефон. — Прямо сейчас. Я наберу Ярослава.
Павел достал мобильный из кармана, отыскал номер младшего сына. Оксана следила, как он прикладывает трубку к уху, как тянутся длинные гудки. Сначала в его взгляде мелькнула надежда, но постепенно её сменило разочарование.
— Не берёт, — произнёс он после третьей попытки.
Оксана тем временем уже звонила старшему. Ярослав ответил на третьем гудке.
— Мамуль, привет. Как ты?
В его голосе слышалась настороженность. Ярослав с детства отличался тонкой интуицией, всегда чувствовал, когда что‑то неладно.
— Сынок, что творится с твоим братом? И где дети?
Несколько секунд он молчал. Оксана слышала его дыхание и какой‑то шорох — видимо, он отошёл в сторону, чтобы никто не подслушивал.
— Дети у меня, — наконец сказал он. — Алина за ними присматривает. Уже несколько месяцев живут у нас.
Павел подошёл ближе, попытался уловить разговор, наклонившись к телефону, но Оксана жестом остановила его. Сейчас ей нужно было сосредоточиться.
— Как это — у тебя? Почему? А где Никита?
— Мам, это не на две минуты разговор. Если стоишь — присядь.
Выяснилось, что проблемы у Никиты начались задолго до той ссоры с отцом. Ярослав говорил, а Оксана с ужасом понимала, что многое для неё — полная неожиданность.
Виктория изменилась почти сразу после рождения Михаила. Первый ребёнок, Ярина, появилась без осложнений, но вторая беременность и роды словно что‑то надломили в ней.
Она подходила к младенцу только когда тот начинал плакать — покормит и сразу укладывает обратно. Ни ласкового слова, ни улыбки, ни объятий просто так.
Днями могла лежать, отвернувшись к стене, или сидеть на кухне, уставившись в пустоту.
Никита списывал всё на усталость и послеродовую депрессию — читал об этом в интернете и убеждал себя, что со временем всё наладится. Думал, месяц-другой — и жена придёт в норму.
Он постепенно взваливал на себя всё больше: готовил, убирал, занимался с Яриной, по ночам вставал к малышу.
Но легче не становилось.
Ярослав узнал о происходящем случайно. Как‑то заехал к брату без предупреждения и стал свидетелем сцены: Виктория кричала на пятилетнюю Ярину за пролитый сок.
Кричала так, что девочка забилась в угол и дрожала. Михаил надрывался в соседней комнате — и, похоже, уже давно.
Никиты дома не было — он с утра до позднего вечера развозил заказы, стараясь хоть как‑то прокормить семью.
Тогда Ярослав серьёзно поговорил с Викторией. Настойчиво убеждал её обратиться к врачу, к психотерапевту — к кому угодно.
Она резко отвечала, уверяла, что с ней всё нормально, что её замучили поучениями, что она хорошая мать. А вечером Никита попросил брата не вмешиваться, сказал, что они сами разберутся.
Ярослав отступил — и теперь сожалел об этом.
Потом Виктория начала исчезать из дома. Сначала на пару часов, затем на целый день.
А вскоре стала возвращаться лишь под утро — а иногда и вовсе не появлялась.
— Никита звонил мне в три ночи, — продолжал Ярослав. — Спрашивал, не у нас ли Виктория. Он приходит с работы — а дети одни, голодные. Ярина сама укладывает брата спать, потому что больше некому. Ей пять лет, мам… всего пять, а она уже как взрослая.
У Оксаны перехватило дыхание.
— Виктория начала снимать деньги с его карты, — добавил Ярослав. — Ему и так было тяжело, а тут ещё это. Однажды пошёл купить детям продукты — а на счёте пусто.
Всё сняла до последней гривны.
— Почему же вы нам ничего не сказали? — тихо спросила Оксана.
— Он сам запретил. Ему было неловко.