Я начала перелистывать страницы назад.
Январь: «Тарас, зубы — 45 000 гривен.»
Март: «Штрафы ГИБДД (Тарас) — 15 000 гривен.»
Май: «Капельницы для печени (Тарас) — 23 000 гривен.»
Июль: «Ремонт бампера (разбил машину) — 40 000 гривен.»
Страницы сменяли одна другую.
Прошлый год, ещё раньше — и картина везде одинаковая: кредиты, откачки, улаживание его неприятностей, прикрытие его «промахов».
А напротив строки «Мои расходы» — аккуратные, почти стеснительные цифры: колготки, проездной, тот самый крем, купленный на премию.
На приёме один специалист неожиданно спросил меня о странном. Мы обсуждали моё профессиональное выгорание, и вдруг он произнёс: «Лариса, вообразите, что ваша жизнь — это бизнес-проект. Какова его рентабельность?»
Я тогда даже не нашлась что ответить. А он предложил записать всего одну цифру: сколько лет я инвестирую в проект под названием «Брак с Тарасом».
Я раскрыла ежедневник и, перевернув на последнюю чистую страницу, вывела крупными буквами:
Тридцать лет я обслуживала этот актив. Чинила, латала, приводила в порядок, вливала средства. А актив ветшал, ежегодно требовал всё больших вложений и в какой‑то момент начал оскорблять инвестора.
В бухгалтерском языке это называется «неликвид». От такого избавляются, чтобы он не утянул предприятие ко дну.
Я долго смотрела на цифру «30». Страшно? Да. Жаль потраченных лет? Безумно.
Но ещё страшнее представить «40» или «50» при тех же вводных.
Я добавила внизу одно слово:
После этого легла в постель и провалилась в сон почти сразу — без тревоги и без капель.
Утро встретило тусклым светом и тяжёлым стоном с дивана в гостиной. Тарас так и не добрался до спальни.
Я поднялась в шесть. Приняла душ, уложила волосы. Надела то самое платье, которое Тарас презрительно называл «бабским», а коллеги считали элегантным.
Вышла в коридор и достала из кладовки два больших плотных пакета из супермаркета — те самые, почти вечные, с крепкими ручками.
Тарас зашевелился, услышав мои шаги.
— Лариса… — прохрипел он, не размыкая век. — Голова трещит. Налей рассолу. Или переведи немного на карту, трубы горят.
Я ничего не ответила. Первый пакет раскрылся с сухим шуршанием.
Тарас приоткрыл мутный, покрасневший глаз и заметил пакеты.
— О, — он попытался ухмыльнуться. — За продуктами собралась? Хозяйственная.
Я подошла к шкафу в прихожей и распахнула его отделение.
Сначала в пакет отправились его зимние ботинки. Затем куртка. Следом — стопка свитеров.
Шорох плотного пластика в утренней тишине звучал громче трамвая.
Тарас сел на диване. Улыбка медленно исчезала, уступая место растерянности.
— Ты это что делаешь? — спросил он, глядя, как я методично, словно на производственной линии, складываю его джинсы во второй пакет. — Стирку затеяла?
Я не отвечала. Я действовала. Чётко, быстро, без лишних движений — как во время годовой инвентаризации. Носки, трусы, футболки — всё исчезало в бездонной утробе пластиковых сумок.