— Ты вот скажи мне, Дарина, — протянула Прасковья, упершись острым локтем в спинку кухонного стула, — тебе не совестно, что мой сын чувствует себя квартирантом в собственной семье?
Дарина застыла у раковины: вода в ней давно остыла, а мыльная пена съёжилась в сероватую плёнку. В руках — тарелка с присохшей гречкой, которую Богдан оставил три дня назад. Тишина натянулась струной. Лишь редкие капли нарушали её.
— А тебе не неловко говорить это, сидя на моей кухне и похрустывая моими галетами? — она даже не обернулась, произнесла спокойно, будто отмеряла слова аптечными весами.
— Да я ради вас, молодых, всю пенсию на вас положила! — вспыхнула Прасковья. — К матери в Харьков не уехала, осталась рядом, чтобы помогать. А ты… ты с меня ещё за подогрев воды деньги просишь! Как язык поворачивается, Дарина!
Имя она выделила особенно — приторно, словно пыталась подсластить прокисшее молоко. Дарина молча вытерла ладони полотенцем, аккуратно повесила его на ручку духовки и только тогда повернулась. Лицо сухое, бледное, под глазами тени бессонных ночей — будто после тяжёлой смены, хотя никакой смены не было. Просто так складывается жизнь.
— Я не требую, Прасковья. Я предложила. Если мы живём втроём в этой квартире, логично делить коммунальные расходы. Это не прихоть, а честный подход. Или ты считаешь, что я обязана всё тянуть одна?
— Не смей разговаривать со мной таким тоном, — процедила свекровь. — Я вообще-то собиралась с внуками помогать. Хотела быть полезной. А у тебя, оказывается, в голове одни квитанции! А Богдан? Он муж, он и так тебе всё приносит — и зарплату, и нервы! Ты его совсем задавила, Дарина! Совсем!
Дарина коротко усмехнулась — с горечью, почти с вызовом. Сейчас всё пойдёт по привычному сценарию: она — бессердечная, Прасковья — страдалица.
В этот момент в прихожей щёлкнул замок. На пороге появился Богдан — уставший, с пакетом из «Пятёрочки» и запахом сигарет, который жвачка так и не научилась перебивать.
— Ну что у вас снова? — пробурчал он, переводя взгляд с одной на другую. — Я ещё куртку не снял, а вы уже…
— Спроси у своей жены, — Прасковья демонстративно поднялась. — Она опять завела разговор о деньгах. О том, что мы тут будто бы на её шее. Независимая стала, хозяйка. Осталось только корону надеть.
Богдан стянул куртку и бросил её на стул. Пакет поставил на стол — из него выкатились два дешёвых йогурта, палка колбасы и пачка лапши быстрого приготовления. Вот и весь ужин.
— Дарин, ну зачем ты опять с мамой начинаешь? Она же у нас ненадолго. Пока здоровье подправит. Я же объяснял…
Дарина глубоко вздохнула и опёрлась ладонями о стол, словно удерживала равновесие на краю.
— Богдан, твоя мама живёт с нами уже восемь месяцев. В поликлинике у неё карточка оформлена на мою фамилию. Она получает мои посылки. И прописала здесь свою кошку, хотя у меня аллергия. Это ты называешь «ненадолго»?
— А что мне делать? Куда я её дену? Она одна! — он беспомощно развёл руками и сел, устало растирая лоб. — Ну ты же понимаешь…
— Понимаю, — перебила Дарина. — Ты боишься сказать ей «нет», даже когда она методично разрушает нашу жизнь.
— Даринка, как тебе не стыдно! — всплеснула руками Прасковья. — Я ради него всем пожертвовала! Муж мой, царствие небесное, не увидел твоих выкрутасов! Я одна его поднимала, на двух работах крутилась, а теперь ты в собственном доме меня унижаешь!
— Это не унижение. Это реальность, — Дарина выпрямилась. Голос дрожал, но в нём звучала скорее усталость, чем гнев. И за этой усталостью уже накапливались слова о том, как день за днём её доводят постоянными упрёками.
— Ты меня изводишь изо дня в день. То посуда, по-твоему, вымыта неправильно, то каша пересолена, то помада «слишком яркая». Я здесь уже не живу — я просто пытаюсь выстоять.