Богдан поднял взгляд.
— Да перестань. Ты же сильная. Всегда такой была.
— Это не похвала. Это приговор, — тихо сказала она.
Прасковья поднялась со стула.
— Ага, значит, к разводу готовишься? Я так и знала, что на тебя нельзя положиться! Таким, как ты, лишь бы квартиру прибрать к рукам — и радуйся. А настоящая семья тебе не нужна!
— Напротив, нужна, — Дарина подошла к входной двери и сняла с крючка пуховик. — Настоящая. Где меня не унижают в моём же доме. Где не ставят в пример покойную Людмилу из Яремчи, которая «знала, как должна вести себя женщина».
— Дарина, ты куда собралась?
— В аптеку, — коротко ответила она. — За сердечными каплями. Боюсь, ещё одно твоё «ну ты же понимаешь» — и мне станет плохо.
Дверь за ней захлопнулась.
В подъезде тянуло сыростью, кошачьей мочой и мокрой одеждой. Лифт, как обычно, не работал. Под подошвой захрустел рекламный листок: «Ваш идеальный дом за 3 миллиона!» Дарина наступила на него каблуком, словно давила гадюку, и пошла вниз. В аптеку. А может, куда угодно — лишь бы подальше от Прасковьи, бесконечной лапши на ужин, холодных йогуртов и усталых глаз, смотрящих сквозь неё.
Аптека оказалась закрытой. Возвращаясь, Дарина взяла кофе навынос и купила сигареты — хотя не курила со времён третьего курса. На скамейке у подъезда она просидела больше часа, будто медленно сжигая напряжение, как бумагу, подносимую к огню с краёв. Закурить так и не решилась, но само ощущение, что может — уже казалось роскошью. Свободой.
Домой она вернулась ближе к одиннадцати. На кухне горел свет, из старого, сипящего радио, жужжащего как комар, доносилось:
— …и ведь счастье, оно же, понимаешь, не в том, чтоб…
— Я смотрю, ты решила проветриться? — Прасковья сидела на табурете, словно грозовая туча в халате. — А мы тут с Богданом, между прочим, переживаем!
— Не нужно притворяться, — Дарина положила ключи на полку. — Ты беспокоишься только тогда, когда в доме заканчивается соль. Или свежие газеты.
Свекровь поднялась неторопливо, но с видом человека, готового к поединку.
— Это твои трудности, девочка. Ты, похоже, решила, что тебе всё дозволено. Учти: такие, как ты, плохо заканчивают.
— А такие, как ты, доводят себя до инсульта собственным ядом, — тихо ответила Дарина. — Прости, но мне больше нечем прикрывать твои упрёки. Ни любовью, ни терпением, ни даже вежливостью.
— Дарина! — резко окликнул Богдан. Он стоял в дверях в одних носках, с растрёпанными волосами и чашкой недопитого чая в руке. — Ты переходишь все границы!
— Я? — Она повернулась к нему. В глазах блеснула влага, но это были не слёзы — ярость. — А твоя мать границ не нарушает? Может, напомнить, как она назвала мою маму «деревенской клушей», которая «родила — и сбежала»?
Богдан застыл на мгновение, затем отвёл глаза.
— Она не это имела в виду…
— Брось. Она всегда говорит именно так. Просто тебе удобнее считать это пустяками. Потому что ты — трус.
— Дарина! — взвизгнула Прасковья. — Я не стану это терпеть! Либо ты извиняешься, либо я завтра же съезжаю!
— Чемодан в кладовке, на верхней полке. Собирайтесь, Прасковья. И кошку не забудьте. Она, по крайней мере, молчит.
Свекровь метнулась в коридор и вернулась с шуршащим пакетом, нервно сгребая со стула свои вещи — шарф, крем, зарядное устройство от какого‑то древнего телефона.
Богдан шагнул вперёд.
— Да вы обе сошли с ума! Вы как звери! Почему вы каждый день грызёте друг друга?!
— Потому что ты — никакой! — сорвалась на визг Дарина. — Ты не муж, ты… придаток к собственной матери! Ты отдаёшь меня ей на растерзание, как кусок мяса хищнику! Стоишь и наблюдаешь, как она меня душит, и утешаешь себя: мол, подышит и успокоится! Так не бывает!