— Да ты просто истеричка! — огрызнулся он, шагнув к ней вплотную. — Из всего делаешь трагедию, тебе всё не по душе! В доме бардак, я по утрам надеваю носки с пятнами, потому что у тебя в голове — курсы французского и кофе навынос! Ты — пустое место!
Вот и всё. Внутри будто щёлкнул выключатель. Коротко. Сухо. И больше ничто не удерживает.
Дарина резко ударила ладонью по столу — чашка опрокинулась, и чай растёкся по клеёнке тёмным пятном, словно кровь.
— Пустое место?! Да я на себе тащу эту квартиру, эту жизнь, весь ваш жалкий семейный фарс! А ты даже мусор вынести не способен без разрешения своей богини-матери!
— Не смей! — выкрикнула Прасковья, подскочив к ней и… толкнув в плечо.
Движение — резкое, чужое, почти нелепое. Но силы хватило: Дарина, не ожидавшая удара, отшатнулась и ударилась о косяк. Лопатку пронзила острая боль, сердце заколотилось.
— Ах вот как… — выдохнула она. — Значит, уже и руки в ход пошли?
— Сама доводишь! — захлёбываясь, кричала свекровь. — Хотела войны — получай!
Богдан метался по комнате, как растерянный подросток между двумя сцепившимися подругами. То бросался к матери, то к жене. В итоге опустился на стул и закрыл лицо ладонями.
— Вы… ненормальные. Обе. Просто ненормальные…
Дарина медленно выпрямилась. Прошла мимо него, задержалась на мгновение и глухо произнесла:
— Завтра я подаю на развод. Не ради свободы. Ради того, чтобы не умереть рядом с вами. Вы меня высушили. До корки. До тени.
Она зашла в спальню и прикрыла дверь — без хлопка, почти бесшумно. Но в этой тишине обрушилась целая жизнь.
За стеной слышались всхлипы Прасковьи и обрывки фраз, которые уже никому не были нужны. Богдан вышел на балкон и закурил, хотя клялся, что больше не будет «дымить дома».
А Дарина сидела у окна. И впервые за последние восемь месяцев ощущала себя живой.
Не счастливой. Не умиротворённой. Но живой.
Впереди ждал последний раунд. И ещё один человек, который непременно подольёт масла в этот огонь.
Когда дверь захлопнулась за Прасковьей, в квартире повисла странная, вязкая тишина. Ни облегчения, ни радости — лишь тяжёлое эхо, будто после крика в пустом доме.
Дарина сложила документы в папку: паспорт, СНИЛС, какие‑то справки. Встреча с юристом была назначена на утро. Богдан третий день не вступал с ней в разговор. Бродил по квартире молча, как тень: варил себе овсянку, подолгу стоял в ванной, избегая собственного отражения, и аккуратно вешал полотенце — словно извинялся перед крючком.
Дарина тоже молчала. Не из гордости — просто всё уже было произнесено. Годы не смять, как лист бумаги. Это бетон. Его не сожжёшь — только разрушишь, а потом ходишь по обломкам.
Вечером раздался звонок в дверь. На пороге стояла Кристина, сестра Богдана. Появилась она, как разряд тока: тонкие нервные пальцы, дорогое пальто и выражение лица, какое бывает у нотариуса, когда ты путаешь отчество покойного родственника.
— Дарина, привет, — приторно произнесла она. — Я смотрю, вы тут устроили целое представление. Мама вся в слезах, давление подскочило, она у Ирина, лежит с валидолом и каждые пять минут просит чай.
— Мама?.. — Дарина не выдержала. — Та самая, что толкнула меня и впечатала в стену? Или та, что заявила, будто мне не место в «их» семье?
Кристина приподняла брови.
— Не драматизируй. Ты же взрослая женщина. Ссоры случаются у всех. Но ты должна понимать: это квартира… — она сделала паузу, многозначительно глядя на неё. — И ты здесь не одна.
— Нет, Кристина. Не понимаю. Эта квартира — твой капитал. Неужели ты всерьёз думаешь, что одни стены сделают тебя счастливой? Собираешься жить здесь одна? Без семьи? Без Богдана?