— Я также отыскала Никита Козловского и «Меркурий», — продолжила я спокойно. — Три проигранных процесса, два закрытых исполнительных производства. Ты действуешь аккуратно, Александр Волков. С юридической точки зрения — почти безукоризненно. Ты ведь понимаешь, что я пришла не устраивать скандал?
— Чтобы предупредить.
Он внимательно смотрел на меня. В нём будто что‑то сместилось: маска не исчезла, но дала трещину, и под ней оказался не кинематографический злодей и не чудовище, а просто уставший мужчина средних лет, который однажды нашёл рабочую схему и давно перестал задумываться о тех, против кого её применяет.
— О чём именно? — тихо уточнил он.
— Я переслала всё, что смогла собрать — материалы дел, бумаги, саму схему — юристу. Не своему. Юристу Натальи Тимошенко. Она готовит повторный иск на новых основаниях: появился устойчивый паттерн. Три эпизода — это уже система, Александр Волков. Здесь речь выходит за рамки гражданского спора.
Он ничего не ответил.
— У тебя есть сын, ему двадцать пять, — добавила я. — Ты сам об этом говорил. Не знаю, правда ли это. Но если да — подумай о нём.
Я поднялась, положила на стол деньги за кофе и направилась к двери.
— Оксанка Гончаренко, — окликнул он.
Я остановилась, но не обернулась.
— Я бы не стал забирать твою квартиру.
— Возможно, — произнесла я. — Зато ты забрал бы мою уверенность в том, что я умею разбираться в людях. А это дороже любой недвижимости.
Дождь к тому времени закончился. Я шла по Киев и ловила себя на мысли, что злости нет вовсе. Ни капли. Лишь усталость и ещё какое‑то чувство — не обида. Скорее жалость. Но не к себе.
Вечером позвонила Оленька Петренко.
— Ну что, как вы с Александром Волковым? — беззаботно поинтересовалась она.
— Никак, — ответила я.
— Жаль. Он казался таким симпатичным.
— Да, — согласилась я. — Казался.
Через неделю написала Наталья Тимошенко: юрист взялся за дело, шансы есть. Виталий Романенко, который привёл Александра Волкова на ту вечеринку, оказался вовсе не другом, а случайным знакомым — пересекались в каком‑то клубе, и Александр Волков сам напросился. Это тоже часть его метода: отыскать мероприятие с подходящей аудиторией и придумать способ туда попасть.
Несколько дней я возвращалась к этим мыслям. Он верно меня просчитал: одна, с квартирой, за которую пришлось бороться, — значит, ценю, понимаю её стоимость. И при этом — три года без близости, без руки, которая держит твою до конца прогулки.
В расчётах он почти не ошибся. Промахнулся в другом.
Он не учёл, что женщина, три года отстаивавшая своё жильё в судах, умеет внимательно читать документы.
В мае я всё же познакомилась с мужчиной. Не на вечеринке — в очереди в налоговой. Уже это многое о нас говорит. Он бывший налоговый инспектор, на пенсии, в разводе, выращивает сад и увлекается историческими романами. Звучит скучновато.
Мы выпили кофе один раз. Потом встретились снова.
На третьей встрече он заметил:
— Ты очень осторожная.
— Есть немного, — кивнула я.
— Это не недостаток, — сказал он. — Просто любопытная черта.
Я посмотрела на него. Обычный мужчина. Без ямочек на щеках, без эффектных речей о чужих мечтах. Просто человек в очках, который глядит на меня и ничего не просчитывает — просто смотрит.
— У меня есть квартира, — зачем‑то сообщила я.
— У меня тоже, — удивился он. — Это имеет значение?
— Нет, — ответила я. — Просто предупреждаю.
Он рассмеялся — не потому, что было смешно, а потому что не совсем понял, но ему со мной было хорошо. По крайней мере, мне так показалось.
Я давно приучила себя не доверять тому, что только кажется.
Но иногда — очень редко — позволяю себе рискнуть.