И, возможно, их жизнь сложилась бы вполне сносно, если бы не позорная зависимость отца, которую он годами прятал от всех, — алкоголь, тот самый зелёный змий.
Поначалу он пил украдкой, стараясь не привлекать внимания, затем всё происходило всё чаще, грубее и страшнее.
Когда совместное существование стало невыносимым, Анастасия решилась на отчаянный шаг.
Поддержала её в этом родная мать.
В Киеве им досталась крошечная квартирка дальнего бабушкиного родственника, согласившегося пустить их за символические гривны.
Анастасия дрожащими пальцами повернула ключ в старом замке, который жалобно скрипнул, и на её лице отразилось нечто похожее на благоговение.
— Господи, — прошептала она, переступая порог. — Неужели это правда?
Мы вырвались из этого ужаса?
И больше не будет бесконечных криков, тяжёлого запаха перегара и постоянного страха?
Они прошли по узкому коридору.
Марьяна, даже не сняв пальто, опустилась на колени прямо на голый линолеум.
— Давайте помолимся, — сказала она дрожащим голосом. — Попросим, чтобы наш побег был угоден Богу и стал для нас спасением.
Чтобы этот… этот человек не сумел нас разыскать.
Чтобы у него даже мысли такой не возникло.
И чтобы удача нас не покидала.
Оксана тоже сложила ладони и едва слышно повторила молитву, знакомую с детства.
Потом она принялась разглядывать новое жильё.
Квартира оказалась маленькой, но уютной.
На полу лежал чистый, ровный линолеум — мыть его было настоящим удовольствием! — на кухне стояла старая, однако исправная плита, а в комнатах держалось необычное тепло, даже чуть душновато.
И главное — собственный туалет.
Больше не нужно было, как в Яготине, выбегать ночью во двор, вздрагивая от каждого шороха.
Это казалось настоящим раем.
Но счастье продлилось всего неделю.
Однажды вечером, пока Оксана мыла посуду, Анастасия у окна тихо заговорила с матерью.
В её голосе слышались усталость и безысходность.
— Мама, может, нам всё же стоит одуматься?
Вернуть Оксану к отцу.
Зачем ты тогда уговорила меня взять её с собой?
Пожила у нас — и хватит.
Ледяной ком сжал грудь Оксаны.
Тарелка чуть не выскользнула из влажных пальцев.
— Мама… — она резко обернулась к Анастасии, губы её задрожали. — Не отправляйте меня к нему.
Вы же понимаете, что меня там ждёт!
Он всё пропьёт, а я… я буду делать всё, что скажете!
Стану тише воды, ниже травы, помогу с Софией, буду убирать, готовить!
Только не гоните меня!
По натуре она не была покорной.
Но сейчас действовал простой закон: хочешь выжить — научись подстраиваться.
Анастасия стремительно подошла и вырвала тарелку из её рук.
— Дай сюда! — вскрикнула она, и в голосе прорвались давно сдерживаемые слёзы. — Я ведь говорила: ты здесь лишняя!
Мне и Софию нечем содержать, а тут ещё тебя кормить!
Если я стану жалеть каждого, кто тогда пожалеет меня, когда я свалюсь без сил?!
Она разрыдалась — громко, безутешно, по-женски, утирая лицо краем фартука.
Оксана мягко оттеснила её от раковины и забрала тарелку обратно.
Подобные сцены были ей знакомы — истерики у Анастасии случались и раньше, ещё в Яготине.
Та была женщиной шумной, вспыльчивой, слишком эмоциональной.
Оксана опустила всю посуду в мыльную воду — сейчас было не до неё.
Вытерев руки, она подошла к плачущей женщине.
Обняла её со спины, прижалась щекой к лопаткам.
— Мама, — тихо произнесла она.
— Я тебе не мать! — вскрикнула Анастасия, пытаясь высвободиться.
— Какая разница?
Оксана, уже крепкая четырнадцатилетняя девушка, удержала её крепче, не позволяя отстраниться, и поцеловала в макушку, в непослушные кудри.
— Подлиза! — всхлипнула Анастасия, но ярости в её голосе уже не было. — Поезжай к отцу!
Он твоя кровь!
— Знаю, — спокойно откликнулась Оксана. — Успокойся.
Скажи, чего ты боишься?
Что я стану для тебя обузой?
Она тяжело вздохнула, не разжимая рук.
— Мам, я могу сидеть с Софией, пока ты на работе.
Бабушка найдёт подработку — она замечательно готовит, может печь на заказ.
Или устроится вахтёром — для пожилых такие места есть.
Мне скоро пятнадцать, смогу тоже что-нибудь подрабатывать, а через три года стану совсем взрослой.
А если отправишь меня к нему… мне там будет очень тяжело.
Анастасия притихла, задумалась.
Через минуту вспыхнула снова, но уже без прежней злости:
— И с какой стати меня это должно волновать?
Не я тебя родила!
— Зато ты вошла в мою жизнь.
Может, это знак свыше? — не отступала Оксана. — Я вырасту.
Я никогда не забуду твоей доброты.
А если выгонишь — совесть потом замучает.
И странно, но всё вышло именно так, как сказала Оксана.
Анастасия устроилась работать на фабрику.