— Чего ты молчишь?! — Нина с размаху хлопнула ладонью по столу. Зелёный маркер подпрыгнул, описал дугу и укатился на пол. — Я к тебе обращаюсь! Ты живёшь в квартире моего сына и вытягиваешь из него все силы!
Я подняла взгляд. Лицо у неё пылало, бордовый кардиган, который она обожала, подчёркивал эту красноту. Передо мной стояла оскорблённая мать, искренне уверенная, что защищает своего безупречного мальчика от никчёмной жены.
— Собирай вещи и чтобы к вечеру тебя здесь не было! — продолжала она, почти срываясь на визг. — Замки поменяю сама! Богдан слишком мягкий, всё тебя жалеет. А я не собираюсь! Дай ему пожить по‑человечески! Дай шанс стать отцом!
Я спокойно расстегнула сумку.
Нина бушевала уже минут двадцать. Отдельные фразы сливались в сплошной гул: «моя квартира», «мой сын», «посторонняя», «пустое место».
Я не перебивала. За годы брака я привыкла оправдываться — рассказывать, что мы стараемся, что врачи дают надежду, что обследования я оплачиваю сама. Но сейчас оправдания были ни к чему.
— Ключи на стол! Немедленно! — она шагнула ближе, протягивая пухлую руку с массивными золотыми кольцами. — И даже не думай ему звонить! Мы найдём Богдану нормальную, здоровую девочку, которая за год родит мне внука!
Я молча вынула из сумки сложенный пополам лист формата А4. Тот самый. Вчера на работе сделала копию, а оригинал вернула в серую папку. Наверное, чтобы он не догадался, что ухожу я не из‑за скандала.
Копию я аккуратно положила на кухонный стол — прямо на крошки от утреннего печенья.
— Это что ещё такое? — она поморщилась, но лист взяла. — Свои счета мне не подсовывай! Я за тебя платить не собираюсь!
— Это не счёт, Нина, — произнесла я ровно, будто отпускала покупателю гематоген. — Прочитайте. Прежде чем ждать внуков от Богдана, вам полезно будет знать.
Она подтянула бумагу ближе, щурясь — очки остались в прихожей.
Я считала про себя. Раз. Два. Три.
Губы, ещё минуту назад выплёвывавшие оскорбления, медленно сомкнулись. Взгляд пробежал по строкам с синей печатью. Потом вернулся к началу и снова прошёлся по тексту.
— Это фальшивка, — наконец выдохнула она, но голос стал глухим, лишённым прежней силы.
— Можете проверить в клинике по номеру, — я накинула ремень сумки на плечо. — Три года назад ваш сын узнал, что детей у него быть не может. Стопроцентный мужской фактор. И все эти три года он наблюдал, как я травлю себя гормонами и выслушиваю от вас лекции о своей «неполноценности».
Нина перевела на меня взгляд. Краска сошла с её лица, проступили сероватые пятна.
Табурет жалобно скрипнул, когда она тяжело опустилась на него, будто из неё вынули опору. Лист выскользнул из пальцев и остался лежать на столе.
Она не смотрела на меня — её взгляд застыл где‑то в стене. Мир, где существовал идеальный сын и неправильная невестка, рассыпался за считанные секунды. Наверное, я должна была почувствовать торжество. Возмездие свершилось.
Но радости не было. Было лишь горькое сожаление о себе — о той Виктории, что три года рыдала по ночам в ванной, ощущая вину перед этой семьёй.
В прихожей щёлкнул замок. Богдан вернулся раньше обычного.