Он вошёл на кухню, не снимая куртки, весёлый, с белым бумажным пакетом в руках.
— Девчонки, я пирожных купил!
— Девчонки, я пирожных принёс! — начал он с порога и тут же запнулся.
Перед ним открылась совсем иная картина: мать, побелевшая, словно мел, сидела на табурете; я стояла у стены со спортивной сумкой; на столе лежал знакомый лист.
Богдан никогда не отличался глупостью. Даже с расстояния в несколько метров он безошибочно узнал этот бланк.
— Вик… — коробка с пирожными медленно опустилась на стул.
— Это правда? — голос Нины дрогнул, будто треснуло стекло. Она не повышала тон, говорила почти шёпотом. — Богдан… сынок. Скажи, это правда?
Он перевёл взгляд на мать, затем на меня. В глазах заметался липкий, унизительный страх — тот самый, который три года подряд отравлял мне жизнь.
— Это в клинике напутали, мам, — заторопился он, приближаясь к столу. — Я собирался пересдать анализы! Виктория, зачем ты рылась в моих вещах? Всё не так, как ты думаешь!
Я молча смотрела на человека, с которым делила постель пять лет. Даже загнанный в угол, он продолжал искать лазейку.
— Ты позволил ей двадцать минут меня унижать, — произнесла я спокойно. — Ты слышал её крики, когда вошёл.
— Виктория, не начинай. Сейчас всё объясню, — он потянулся к моему рукаву. — Я просто испугался! Понимаешь? Ты бы меня бросила! Кому нужен мужчина, который не может…
Он осёкся, покосившись на мать. Нина закрыла лицо ладонями.
— Значит, вместо этого я понадобилась мужчине, который свалил на меня вину за собственную несостоятельность, — я осторожно освободилась от его руки. — Знаешь, Богдан, с таким диагнозом живут. А вот с трусостью — вряд ли.
Я повернулась и направилась в коридор.
— Виктория, подожди! — он метнулся следом. — Куда ты вообще пойдёшь? У тебя никого нет! Квартира моя! На что ты жить собираешься?!
Я молча надела обувь. Он метался рядом — то загораживал выход, то хватался за голову.
— Я всё исправлю! Мы можем усыновить! Хочешь — ЭКО с донором! Я согласен! Виктория!
С тумбочки я взяла свои ключи. Сняла с них брелок-медвежонка, который он когда-то подарил, и положила связку на зеркало.
— Нина, — крикнула я в сторону кухни. — Замки менять не нужно. Я больше не вернусь.
Дверь захлопнулась, оборвав его голос.
Спускаясь по лестнице, я чувствовала, будто несу не сумку с вещами, а тяжёлый мешок с камнями — каждый шаг давался с усилием.
В кино в такие моменты героиня выходит на улицу, глубоко вдыхает и улыбается новой жизни. Я тоже вышла — только в лицо сразу ударил сырой ноябрьский ветер с дождём. В лужах дрожали отражения жёлтых фонарей. Было зябко, мокро и по-настоящему страшно.
В автобусе я достала телефон и открыла банковское приложение. Пятьдесят восемь тысяч гривен на зарплатной карте и ещё тридцать — на кредитной. Вот и весь мой стартовый капитал.
Однокомнатная квартира на окраине Украинка обходилась в семнадцать тысяч. Плюс пятнадцать — залог. Оставалось двадцать шесть тысяч на жизнь до следующей зарплаты. Цифры никак не складывались в образ «самодостаточной и свободной женщины». Цифры ясно намекали: ближайшие месяцы придётся питаться макаронами по скидке.