В итоге я сняла комнату в общежитии на улице Строителей — девять тысяч в месяц. Хозяйка, пожилая женщина с внимательным, цепким взглядом, оценила мою сумку, отсутствие кольца на пальце и без лишних вопросов протянула ключи.
Первая ночь на чужом диване, продавленном посередине, показалась мне бесконечной. За тонкой стеной бубнил телевизор, по трубам с гулом бежала вода.
Богдан разрывал телефон. Сорок два пропущенных. Тринадцать длинных голосовых. Я не открыла ни одного. Просто включила беззвучный режим и лежала, глядя в потолок, слушая, как дождь барабанит по карнизу.
Правильно ли я поступила? Не знаю. Иногда до сих пор возвращаюсь к этому вопросу. Проще было бы остаться, зажмуриться, притвориться, что мы помирились. Жить в тепле, где коммуналка оплачена и всё привычно.
Но возвращаться назад — нет. Уже невозможно.
Утром я поднялась в шесть. Насыпала растворимый кофе в кружку, купленную накануне в круглосуточном киоске за сто гривен.
Открыла сумку в поисках чистого халата. На дне обнаружился блистер с гормональными таблетками. Теми самыми, из‑за которых меня мутило по утрам и в отражении я перестала узнавать себя.
Я долго разглядывала белые кружочки под фольгой. Пять лет принимала их, убеждая себя, что «исправляю» организм. А исправлять, как оказалось, было нечего.
Подойдя к мусорному ведру, я бросила туда упаковку. Она глухо стукнулась о пустое пластиковое дно.
На работе всё шло как обычно. Я отпускала антибиотики, пробивала сиропы от кашля, улыбалась пожилым покупательницам. Лишь заведующая поинтересовалась, почему я не пошла на обед. Я ответила, что аппетита нет.
Спустя месяц позвонила Нина.
Увидев её номер, я с удивлением поняла, что меня не бросает в жар. Просто цифры на экране — и ничего больше.
— Виктория, — её голос звучал тихо, без привычной властности. — Богдан запил. Уже вторую неделю на работу не выходит.
— Может, приедешь? — попросила она. — Вы же семья. У всех бывает… оступился мужчина. Зачем сразу всё рушить? Забудем, переживём.
— Я не забуду, Нина, — спокойно сказала я.
Зачем она звонила — не знаю. Возможно, Богдан настоял. А может, она сама увидела, как её безупречный сын разваливается без меня. Я перестала искать логику в их поступках.
— Я подала заявление на развод, — добавила я. — Через Госуслуги. Заседание через три недели. Пусть приходит трезвым.
Я завершила разговор и внесла её номер в чёрный список.
Что с ним теперь — понятия не имею. И не интересовалась. Наверное, жив. Наверное, мать по выходным навещает его, варит борщи и сетует на «неудачную» жену. Меня это больше не касается.
Вечером я сидела на общей кухне общежития. Соседка, студентка Оксана, жарила картошку с луком. Запах стоял тёплый, домашний.
— Будете? — спросила она, кивнув на сковороду.
Я по привычке хотела отказаться — Богдан всегда повторял, что мне стоит похудеть. И вдруг осознала: Богдана здесь нет.
— Буду, — ответила я.
Положила себе горячей, дымящейся картошки. Откусила. Вкусно. Просто по‑настоящему вкусно.
Иногда свобода не выглядит как победа с шампанским и фанфарами. Порой это всего лишь скрипучий диван, чужая старая кухня и картошка с луком, которую ты ешь потому, что наконец можешь позволить себе жить так, как хочется.