– Значит, вот так? – в голосе прозвучал лёд. – Ладно. Я всё передам Ларисе. Скажу, что жена отказывается. Что у неё свои дела. Посмотрим, как она к этому отнесётся. И остальные тоже.
Маричка ощутила неприятный укол в груди, но не позволила ему взять верх. Только не сейчас.
– Передай всё как есть, – спокойно произнесла она. – Что я всё приготовлю заранее и отправлю с тобой. А дальше… пусть будет иначе.
Ярослав ничего не ответил и вышел. В прихожей послышались гудки набора номера. Когда он заговорил, интонация заметно смягчилась:
– Лариса, привет… Да, про субботу… Нет, Маричка… она говорит, что не сможет быть весь день… Да, планы… Понимаю… Хорошо, попробую ещё поговорить.
Маричка стояла у мойки, глядя в тёмный двор. Пульс был ровным, но внутри зияла пустота. Она ясно понимала: это лишь начало. Завтра разговор вспыхнет снова. Лариса наверняка позвонит лично. Родственники начнут писать: «Маричка, без тебя никак». Но впервые за долгие годы она приняла решение и не собиралась отступать.
На следующий вечер всё повторилось. Ярослав вернулся позже обычного, с букетом — очевидная попытка сгладить углы. Но Маричка была готова.
– Лариса звонила, – сказал он, ставя цветы в воду. – Она расстроена. Говорит, что без тебя праздник не тот. Очень ждёт.
Маричка улыбнулась, но в глазах сквозила печаль.
– Ярослав, я уже решила. Завтра с утра всё приготовлю: салаты, мясо запеку. Ты отвезёшь. А я… останусь дома. Или встречусь с Дианой. Мне это необходимо.
Он опустился на стул и устало сжал виски.
– Маричка, понимаешь, со стороны это выглядит как обида. Будто ты отдаляешься от семьи.
– Я не отдаляюсь, – ответила она, садясь напротив. – Я хочу быть частью семьи, а не кухонной службой. Это так трудно принять?
Они разговаривали до глубокой ночи. Ярослав напоминал о традициях, возрасте Ларисы, о том, что все привыкли именно к такому порядку. Маричка говорила о своём — об усталости, о праве иногда пожить для себя, вспоминала, как однажды с температурой всё равно стояла у плиты. Они не повышали голос — давно научились спорить тихо. Но напряжение сгущалось, будто тяжёлый дым.
В конце концов Ярослав уступил. Или сделал вид, что уступил.
– Хорошо, – произнёс он, поднимаясь. – Делай как считаешь нужным. Скажу Ларисе, что ты приболела. Или что-нибудь придумаю.
Маричка кивнула, хотя понимала: правды он не скажет. И это ещё аукнется.
В субботу, в день юбилея, она поднялась в семь утра, хотя могла бы спать дольше. На кухне уже были разложены продукты, миски, ножи. Она шинковала, перемешивала, пробовала — почти автоматически, по привычке. Ярослав помогал складывать контейнеры в машину. Обменивались лишь короткими фразами: «Посолила?», «Да. Соус не забудь».
Когда он уехал, нагруженный пакетами, Маричка осталась одна. Тишина казалась непривычной. Сын проводил выходные у её матери — она договорилась заранее. Перед ней остывал чай. Она представляла, как в доме Ларисы уже собираются гости, как Ярослав объясняет её отсутствие, как хозяйка поджимает губы: «Ну что ж, раз Маричка не смогла…»
Она улыбнулась. Нет, сожаления не было. Наоборот — лёгкость, будто тяжёлый груз наконец сняли с плеч. Маричка набрала Диану.
– Привет. Билеты ещё актуальны? Я выезжаю.
И всё же, выбирая платье и нанося макияж, она ощущала лёгкое беспокойство. День ещё не закончился — это чувствовалось. Когда в три часа зазвонил телефон — Ярослав, — она поняла: просто вопросом «как ты?» дело не ограничится.
– Маричка… ты даже не представляешь, что тут происходит…
В этот миг она осознала: её отсутствие вскрыло то, к чему все привыкли и что давно перестали замечать. В трубке смешивались голоса, звон посуды и нервозность в словах мужа. Сердце забилось быстрее — не от страха, а от непривычного чувства свободы и любопытства.
– Что случилось, Ярослав? – спросила Маричка, чувствуя знакомое напряжение в груди.
На секунду повисла пауза, наполненная шумом праздника: приглушённые разговоры, стук вилок, чей-то неловкий смешок. Ярослав заговорил торопливо, почти шёпотом.
– Маричка, всё разваливается. Лариса решила сама заняться салатами — «Оливье» вышел водянистым, огурцы плавают, майонез не тот. «Селёдка под шубой» распалась, свёкла отдельно. Гости уже переглядываются, Юлия вслух спросила: «А где же Маричка? С ней всегда было иначе». А мясо… пересушили, жёсткое. Никто не знает, сколько держать в духовке, сколько специй. Стол наполовину пустой, закуски разложены кое-как. Лариса мечется по кухне, почти плачет. Все спрашивают о тебе. Я не понимаю, что отвечать.
Маричка медленно опустилась на стул у окна. За стеклом кружились первые снежинки октября, а в квартире царило спокойствие — почти нереальное по сравнению с услышанным. Она ясно представила картину: овальный стол в гостиной Ларисы, белая скатерть, которую всегда гладила сама, аккуратно расставленные салатницы и гости, привыкшие к безупречности.
– Ярослав, я предупреждала, – тихо произнесла она без укора.
– Знаю, – выдохнул он. – Лариса на кухне едва сдерживает слёзы. Назар пошутил, что стоило идти в ресторан. Нина шепчет, что «Маричка всегда выручала». Приезжай хоть ненадолго. Помоги спасти праздник. Пожалуйста.
Маричка молчала. Внутри боролись удовлетворение и старая, привычная жалость. Она представила Ларису — всегда уверенную, теперь растерянную, с пятнами свёклы на фартуке. И гостей, ждущих не только угощения, но и того уюта, который она умела создавать.
– Я не приеду, Ярослав, – сказала она наконец. – Я уже решила. Я не поеду обслуживать.
Она на секунду задержала дыхание и добавила спокойнее:
– Если хочешь, я могу по телефону подсказать.
Если нужно, я подскажу по телефону. В «Оливье» брось ещё немного солёных огурцов и добавь щепотку сахара. Мясо полей бульоном, прикрой фольгой и оставь в выключенной духовке, пусть дойдёт. Но сама я не приеду.
В трубке раздался тяжёлый вздох. Ярослав, похоже, отошёл подальше, потому что фоновые голоса стихли.
– Маричка… прошу тебя. Лариса звонит каждые пять минут. Говорит, без тебя не справится. Все ждут. Праздник… он какой‑то не такой. Совсем не тот.