— Мам, мне плохо… — схватилась за сердце Галина.
— Вызывай скорую, — спокойно сказала Марьяна. — Но стейк я доем.
Она ушла в спальню и заперлась.
Утром Богдан потребовал:
— Извинись перед матерью. Или я с ней уеду.
На кухне Марьяна спокойно сказала:
— Когда вы планируете участвовать в расходах?
— Мы уезжаем, — объявил Богдан.
Через час в прихожей стояли баулы, чемодан и рюкзак.
— Ты уверена? — спросил он в последний раз.
Галина вышла с ненавистью во взгляде. Ярослав плюнул на пол.
Марьяна осталась стоять в тишине.
Дверь хлопнула, и в квартире воцарилась тишина.
Марьяна стояла посреди комнаты, прислушиваясь. Впервые за целый месяц — ни телевизора, ни грохочущей музыки, ни чужих голосов. Лишь равномерное тиканье часов на стене.
Она направилась на кухню, распахнула холодильник — пусто. Заглянула в ванную: на полу мокрые полотенца, в раковине — щетина после бритья Ярослав.
Марьяна молча взяла тряпку и принялась за уборку.
Неторопливо, без суеты, шаг за шагом.
К вечеру квартира преобразилась. Старый халат, найденный в углу ванной, отправился в мусор. Комнаты она проветрила, постель перестелила.
Из-под кровати достала коробку — там ещё лежали сыр, бутылка вина и шоколад.
Она приготовила ужин. Настоящий. Для себя.
Накрыла стол, зажгла свечи, включила негромкую музыку.
И в этот момент раздался звонок в дверь.
Звонок повторился — длинный, требовательный.
Марьяна подошла, посмотрела в глазок.
На лестничной площадке стоял Богдан. Один. С чемоданом.
Он снова нажал кнопку.
— Марьяна, открой. Я поговорить пришёл.
Через глазок видела искажённое стеклом лицо Богдана — усталое, злое, растерянное. Чемодан валялся рядом, будто брошенный в отчаянии.
Он снова позвонил. Потом постучал.
— Марьяна, я знаю, что ты дома. Музыку слышу. Открой, пожалуйста. Нам нужно поговорить.
Он прислонился лбом к двери.
— Мне некуда идти. Мама с Ярослав уехали к тётке в область. Сказали, чтобы я не появлялся, пока не образумлюсь. А я даже не понимаю, что это значит.
Марьяна смотрела, как его плечи опускаются. Ещё минуту назад ей было спокойно. Ужин, свечи, тишина. И вот — угроза этому покою снова стоит под дверью.
— Марьяна, пожалуйста.
Богдан поднял голову. Глаза покрасневшие, под ними тени. Щетина, мятая рубашка, выбившаяся из джинсов.
— Проходи, — сказала Марьяна, отступая.
Он внёс чемодан, замер в прихожей.
Он заглянул в гостиную: свечи, сыр, бокал вина, шоколад. Один прибор.
— А я с матерью и Ярослав на вокзале чебуреки ел. Три часа электричку ждали. Потом они уехали, а я остался. Мать сказала: «Ты выбрал эту стерву — живи с ней». Ярослав даже не попрощался.
Марьяна вернулась к столу, сделала глоток вина.
Богдан сел напротив, посмотрел на сыр.
— На кухне хлеб. Сделай себе бутерброд.
Он дёрнулся, но сдержался.
— Со всем. Я не спросил, можно ли привезти мать. Не защищал тебя. Позволял им…
— Доедать мою еду, носить мои вещи, включать музыку ночью, звать друзей и плевать на пол? Это ты позволял?
— И понял только тогда, когда они сами тебя выставили?
— Это ты меня выгнала.
— Я выгнала их. Ты ушёл сам.
Повисла пауза. Внутри у Марьяны поднималась не злость — усталость.
— Знаешь, Богдан, я месяц ждала, что ты хотя бы раз встанешь на мою сторону. Когда мать переставляла мои кастрюли — что скажешь: «Мам, Марьяна так любит». Когда Ярослав разбил мою кружку — что извинишься. Когда продукты исчезали — что предложишь скинуться. Ничего.
— Я думал, ты поймёшь. Они семья.
— Я тоже семья. Но для тебя я была фоном. Приложением к квартире.
— За этот месяц я поняла одно: в этом доме я одна. Если я не позабочусь о себе — никто не позаботится. И мой муж скорее промолчит, чем скажет матери «нет».
— Предавал. Каждый раз, когда выбирал молчание.
Он закрыл лицо руками.
— Я устал разрываться между вами.
— Не надо разрываться. Надо было выбрать. Ты выбрал их. А теперь вернулся, потому что тебя не взяли.
Она подошла к окну. За стеклом зажигались фонари.
— Вернуться. Чтобы всё стало как раньше.
— Как раньше не будет.
— Потому что раньше я верила, что мы команда. Теперь — нет.
— Я могу доказать. Я сказал матери всё. Что она не права.
— Назвала меня подкаблучником. Сказала не звонить.
— Ему всё равно. Он не понял, из-за чего шум.
— Марьяна, дай шанс. Я буду платить за еду. Мыть посуду. Буду на твоей стороне.
— Хорошо. С условиями.
— Первое: половина коммуналки и продуктов — с сегодняшнего дня.
— Второе: если твоя мать или брат появятся без моего согласия — ты уходишь.
— Третье: больше нет «наше». Есть моё и твоё. Хочешь моё — спрашивай.
— Это как-то не по-семейному.
— Четвёртое: спишь в гостиной. Пока не докажешь, что можно доверять.
— Пятое: хоть раз соврёшь или нарушишь договор — развод.
Он посмотрел ей в глаза.
— Тогда сделай бутерброд и принеси мне вина.
Он ушёл. Вернулся через несколько минут, ел молча, быстро.
— Откуда у тебя деньги на стейк? — спросил он.
— Я перестала покупать на всех. Экономила.
Вечером он постелил себе в гостиной. Марьяна слушала, как он возится, и чувствовала странное спокойствие — как будто заключила перемирие, но война ещё не окончена.
— Богдан? И ты пустила?
— Жёстко. И согласился?
— Смотри, Марьяна. Не расслабляйся.
Утром её разбудил запах кофе. Богдан стоял у плиты.
— Я в магазин сходил. Вот чек.
— За вчерашний ужин я тоже должен? Стейк ведь твой.
— Должен. Полторы тысячи гривен.
Уведомление пришло сразу.
Днём пришло сообщение от Галина:
«Ты, стерва, сына у меня увела. Бог всё видит. Пожалеешь».
Марьяна переслала Богдану.
Он вышел из душа, прочитал, побледнел.
Позвонил матери. Из кухни доносились обрывки: «Мам, прекрати… Она моя жена… Я не вернусь…»
Вечером они снова ужинали вдвоём. Было тихо.
Марьяна легла спать одна.
И вдруг — звонок в дверь.
Богдан пошёл открывать.
Женский голос — громкий, надрывный:
— Богдан, сынок, прости! Я без тебя не могу! Ярослав в полиции!
Марьяна закрыла глаза.
Стейк на тарелке остывал.
— Руслан снова вляпался.
— Драка в баре. Тяжкие телесные. Потерпевший в больнице. Следователь сказал, что состояние серьёзное.
Он медленно опустился на стул.
— Вчера. Он сам написал явку с повинной.
Дима закрыл лицо руками.
Алина смотрела на него спокойно. Ни паники, ни удивления — только усталость.