— Что теперь? — глухо спросил он.
— Теперь будет следствие. Суд. И, скорее всего, реальный срок.
— Может, опять можно договориться?
Она покачала головой.
— Если тяжкие — это уже не синяк и не сотрясение. Тут всё серьёзнее.
Дима молчал. Потом поднял глаза.
— Он вчера деньги перевёл.
— Может, он хотел начать всё сначала…
— Дима, — мягко перебила она. — Люди, которые хотят начать сначала, не идут в бар и не бьют кого-то до больницы.
Он ничего не ответил.
В квартире повисла тишина. На плите тихо кипела вода в чайнике, в раковине стекала вода с тарелок. Обычный вечер. Только снова — чужая беда на пороге.
— Следователь что-то просил? — спросил Дима.
— Сказал, если что-то знаю — сообщить. Я сказала, что не общаемся.
Он встал, прошёлся по кухне.
— Думаю, да. Если он сам явку написал, значит, уже всё официально.
Как по заказу, зазвонил его телефон. На экране — «Мама».
Дима посмотрел на Алину.
— Ответишь? — спросила она.
Он кивнул и вышел в коридор. Алина слышала приглушённый голос:
— Да… Что?.. Когда?.. В какой больнице?.. Мам, успокойся… Я не знаю… Нет, денег больше нет… Мам…
Голос становился жёстче.
— Нет. Даже не начинай. Нет. Мы не будем ничего продавать. И занимать тоже не будем. Хватит.
— Потому что это уже не случайность. Это система. Всё, мам. Я завтра приеду, поговорим.
Он отключился и вернулся на кухню. Лицо было серым.
— Потерпевший в реанимации, — сказал тихо. — Перелом черепа.
Алина прикрыла глаза на секунду.
— Мама в истерике. Говорит, его спровоцировали. Что это всё друзья виноваты. Что он хороший мальчик.
Дима сел напротив неё.
— Алин… я хочу сразу сказать. Я не буду просить тебя ни о чём. Ни о деньгах, ни о помощи, ни о разговорах с юристами. Это больше не твоя война.
Она внимательно посмотрела на него.
— Моя тоже нет, если честно. Это его война. Я просто брат. И я устал быть спасателем.
В его голосе не было злости. Только выжженное спокойствие.
— Я поеду завтра к матери, — продолжил он. — Скажу ей, что помогать не будем. Если она хочет — пусть сама решает. Но я больше не влезаю.
— Это правильное решение.
— На то, что всё это снова происходит. Что я снова в эпицентре.
— Раньше я бы злилась. Сейчас… нет. Сейчас я просто не хочу, чтобы это разрушало нас. Если ты правда не собираешься втягивать меня — я спокойна.
Дима медленно кивнул.
Ночь была тяжёлой. Он долго ворочался в гостиной, она не спала в спальне. Около трёх он тихо постучал в дверь.
— Не спишь? — спросил шёпотом.
Она помедлила секунду.
Он лёг рядом, поверх одеяла, не касаясь. Просто рядом. В темноте его дыхание было неровным.
— Я всё время думаю, — сказал он тихо. — Если бы я тогда жёстче с ним говорил. Если бы не тянул его за собой, не прикрывал… Может, он бы раньше понял, что так нельзя.
— Ты не отвечаешь за чужие решения, — ответила она.
— И что? Ты не его отец. И даже отец не всесилен.
— За фамилию. За семью. За всё это.
Алина повернулась к нему.
— Стыдно должно быть тому, кто ломает людям черепа. А не тебе.
В темноте он нащупал её руку. Она позволила.
— Я не поеду его вытаскивать, — повторил он, словно убеждая сам себя. — Хватит.
Через некоторое время его дыхание выровнялось — он уснул. Алина ещё долго смотрела в потолок.
Странно, но внутри не было прежнего холода. Была тревога, да. Но не ледяная стена. Она чувствовала рядом живого человека, который наконец-то перестал метаться между матерью, братом и женой. Он выбрал сторону. И эта сторона — она.
Утром Дима встал рано.
— Я поеду к маме, — сказал он, собираясь. — Вернусь к вечеру.
— Нет. Это ваш разговор.
Он кивнул. Перед уходом замялся.
— За то, что не сказала: «Я же говорила».
— Я подумала. Но решила промолчать.
Он усмехнулся впервые за утро.
Дверь закрылась. Квартира погрузилась в тишину.
Алина сварила себе кофе, села у окна. Весеннее солнце отражалось в стекле соседнего дома. Обычный день. Работа, звонки, отчёты. Жизнь продолжалась.
Телефон тихо звякнул. Перевод. Пять тысяч гривен от Ярослав.
Она посмотрела на экран и неожиданно рассмеялась.
Какой бы хаос ни творился в его голове, деньги он переводит.
Может, не всё потеряно? Хотя, возможно, это уже не её проблема.
Вечером Дима вернулся выжатый, но спокойный.
— Ну? — спросила она.
— Я сказал матери, что помогать не буду. Она кричала. Плакала. Говорила, что я предатель. Я повторил, что люблю её, но участвовать не стану. Если будет давить — перестану общаться.
— Сказала, что я больше ей не сын.
Он произнёс это ровно, без дрожи.
Алина подошла и обняла его.
— Мне тоже. Но знаешь… — он выдохнул. — Стало легче.
Она прижалась к нему крепче.
В этот момент внутри стало ещё немного теплее.
Проблемы никуда не делись. Впереди были суды, разговоры, возможно, новые попытки манипуляций. Но сейчас они стояли вдвоём, в своей квартире, без посторонних голосов.
И впервые за долгое время это «вдвоём» ощущалось настоящим.
— Ярослав снова влип. И на этот раз всё серьёзно. Тяжкие телесные.
Богдан резко побледнел.
— Не знаю. Никита сказал, что состояние пострадавшего тяжёлое.
Они молча смотрели друг на друга. В глазах Богдана читался страх — за брата, за мать, за то, что всё опять покатится по старой колее.
— Марьяна, — произнёс он тихо. — Мне нужно поехать к маме.
— Нет. Это твой брат.
Он собрался за считаные минуты. Уже у двери обернулся.
— Я вернусь. Сегодня или завтра. Но вернусь обязательно.
Щёлкнул замок. Марьяна осталась одна.
Она присела за стол, допила остывший чай, вымыла чашку и ушла в спальню.
Лежала, глядя в потолок.
За окном гудел город. Где-то там Богдан спешил к матери, у которой сын снова оказался в полиции. Где-то Ярослав сидел в камере и, возможно, до конца не осознавал, что натворил.
Марьяна думала о завтрашнем дне. Придёт ли снова Галина. Попросит ли денег. Сумеет ли она отказать. И что тогда скажет Богдан.
Заснула только под утро.
Разбудил её звонок. Богдан.
— Марьяна, я у мамы. Всё плохо. Ярославу светит до восьми лет. Пострадавший в реанимации. Мама в истерике. Я не понимаю, что делать.
— А что тут можно сделать?
— Не знаю. Нужны деньги. Много. Чтобы договориться с потерпевшим.
— Пятьсот тысяч гривен. Говорят, минимум.
— Марьяна, я не прошу. Просто говорю, как есть.