Я завёл машину и направился в центр, где располагалась контора Степана. По дороге не покидало чувство, будто я герой дешёвого триллера: уверен, что всё просчитано, а на деле уже катишься в пропасть.
В кабинете Степан встретил меня мрачно. Молча кивнул на кресло, сам устроился напротив, сцепив пальцы на столе.
Я достал конверт, передал письмо и распечатку. Он долго вчитывался, не произнося ни слова. Затем снял очки, протёр стёкла и посмотрел прямо на меня.
— Богдан, я ведь предупреждал. Говорил, что не стоит так давить. Нужно было искать компромисс.
— О том, что эта запись — серьёзная угроза. Если она принесёт это в суд, брачный договор и дарственная рассыплются. Здесь прямое подтверждение мошенничества. Ты не просто отсудил квартиру — ты сознательно её обманул.
— Но откуда у неё это?
Степан тяжело вздохнул.
— Нет. Но знаю, как это могло произойти. Полгода назад, когда мы обсуждали план, в моей машине работала система видеонаблюдения. Я забыл её отключить. Камера в салоне, для безопасности. Позже запись нашёл и удалил. Видимо, не полностью. А недавно ко мне приезжала Оксана.
— Приехала, расплакалась, рассказала про сына, про то, что ты их выгоняешь. Просила помощи. Я сказал, что представляю твои интересы. А потом она невзначай спросила, не осталось ли у меня старых записей с вами — «на память». Я открыл ей архив, думал, там ерунда. А она либо нашла тот файл, либо скопировала его, пока я отвлёкся.
У меня внутри всё оборвалось.
— Ты серьёзно? Зачем вообще пустил её туда?
— Богдан, она мать твоего ребёнка. Я не ожидал, что она станет искать что-то против тебя. Она уверяла, что хочет лишь фотографии. Я тоже человек.
— Ты понимаешь, что натворил? Она теперь держит меня за горло!
— Сядь. Кричать бессмысленно. Нужно искать выход.
Я метался по кабинету.
— Какой выход? Если она пойдёт в суд, мне конец. Не только квартиру потеряю — ещё и уголовное дело получу.
Степан подошёл ближе.
— Единственный вариант — договариваться. Позвони ей. Узнай, чего она добивается. И без угроз. Сейчас преимущество на её стороне.
Я нашёл номер, который накануне удалил, и набрал.
— Алло, — тихо ответила она.
— Это Богдан. Приезжай. Надо поговорить.
Я посмотрел на Степана. Тот лишь развёл руками.
— Держи меня в курсе. И будь осторожен. Это уже не та тихая девочка, которую ты семь лет водил за нос.
Я вернулся домой с гулом в голове. Вспомнилось, как вчера в машине я хвастался: «Я обобрал её до нитки!» Идиот. Пока я праздновал победу, она готовила ответ.
Дома не находил себе места. Ходил по комнатам, смотрел на мебель, на вещи — возможно, всё это придётся продавать. Злость на Оксану странным образом смешивалась с уважением. Она не сломалась. Не жаловалась. Она собралась и нанесла удар — тихо и точно.
Ровно через час прозвенел звонок. Я открыл.
Оксана стояла на пороге. Та же старая куртка, но осанка прямая, взгляд твёрдый. В руках — конверт.
— Проходи, — произнёс я.
Она вошла, аккуратно повесила куртку, как делала это раньше, когда была хозяйкой. Потом повернулась:
Я закрыл дверь и, опершись на неё, смотрел, как она стоит в прихожей с тем самым конвертом.
— На кухню, — сказал я и пошёл первым.
Она тихо прошла следом. Я сел у окна, она — напротив, на своё прежнее место. Раньше там стояла чашка кофе для меня, теперь — конверт под её ладонями.
— Кофе? — спросил я автоматически.
Голос спокойный. Без дрожи.
Она достала бумаги. Квитанции, распечатки, фотографии.
— Это копии. Оригиналы у моего адвоката.
— У адвоката? С каких пор?
— С тех пор как ты выставил нас за дверь, Богдан.
Я взял квитанцию: перевод триста тысяч гривен на счёт матери. Пять лет назад — тот самый первый взнос за квартиру. Мы тогда экономили на всём.
— И что это доказывает?
Она подвинула распечатку разговора.
«…оформим как дарственную от матери. Но деньги-то мы с Оксаной копили…»
«Снимай постепенно, наличкой отдавай матери, она переведёт тебе официально. Главное — чтобы Оксана не знала».
— Это запись с камеры в машине Степана. И там есть ещё разговоры. В том числе про схемы с налогами.
Она долго смотрела на меня.
— Я хочу, чтобы мой сын жил нормально. Ты лишил нас квартиры и средств. Семь лет я сидела с Ярославом, пока ты строил карьеру. У меня ни стажа, ни профессии. Маме тяжело. Нам некуда идти.
— У неё есть квартира.
— Однокомнатная. Там уже живут моя сестра с семьёй. Ты предлагаешь нам ютиться впятером? Ярославу нужен свой угол.
— Моё предложение такое: половина рыночной стоимости квартиры — официально, через нотариуса. Плюс алименты за пять лет вперёд единовременно. И машину.
— Ты в своём уме? Это почти пять миллионов гривен! И машина?
— Права я получила два месяца назад. И водить умею. Забыл, кто тебя парковаться учил?
Она спокойно собрала бумаги.
— Тогда завтра я подаю заявление о мошенничестве. Приложу записи и документы. И ещё отправлю копии твоему начальнику и партнёрам.
У меня пересохло во рту.
— Это защита. Ты вчера смеялся и выгонял нас. Теперь я играю по твоим правилам.
Когда дверь захлопнулась, я опомнился и выбежал в подъезд.
— Мы всё обсудили, — спокойно сказала она. — Время пошло.
Я вернулся на кухню. Телефон зазвонил — мать.
— Ну что? Чего она хотела?
— Половину квартиры. Машину. И алименты вперёд.
— Ничего не давай! — закричала она. — Мы её раздавим!
Я вспомнил взгляд Оксаны и понял: теперь всё иначе.
— Мам, не вмешивайся.
— Она выдвинула условия.
Выслушав, он тяжело выдохнул:
— Если у неё есть те записи, нам обоим плохо. Надо торговаться.
— Завтра поедем вместе. Узнаем, кто её консультирует.
— Давай завтра. Я со своим адвокатом, ты со своим.
— В двенадцать у моей мамы. Адрес помнишь?
Вечером я сидел у окна. Где-то на окраине Оксана, наверное, ужинает с Ярославом. Я не видел сына два месяца. Деньги переводил, но сам не приезжал. Мать говорила, что им нужны только средства. Я верил. А может, просто было стыдно?
Я налил себе виски. Выпил. Потом ещё.
Я взял телефон, открыл галерею.
Я потянулся за телефоном и открыл галерею. Снимки Ярослава. Вот ему всего год — стоит в кроватке и заливисто хохочет. Вот три — на берегу моря, увлечённо лепит песочный замок и кричит: «Папа, смотри!». Пять лет — первый класс, огромный букет едва не перевешивает его самого. А вот фотография с прошлого года: день рождения, он задувает свечи. Я тогда был в разъездах, перевёл деньги на подарок, но сам так и не приехал.
Я закрыл фотографии и убрал телефон. Бутылка опустела — налил себе ещё.
Ночь прошла без сна. Я бродил по квартире, разглядывал стены, которые, возможно, скоро придётся выставить на продажу. Вспоминал, как мы с Оксаной выбирали обои, спорили о кухне. Ей нравилась светлая, я настаивал на тёмной. В итоге сделали по‑её — и действительно, светлая кухня оказалась уютной. Теперь я сидел в этом уюте и презирал самого себя.