Телефон задрожал в кармане кардигана в 23:14. Я в тот момент допивала уже холодный чай из бумажного стаканчика и разглядывала треснувшую плитку на стене напротив. Машинально вытащила телефон — и замерла.
На дисплее высветилось: «Мирослав».
Я перевела взгляд на дверь реанимации. Закрыта. За ней — мой муж: трубка в горле, капельница в руке, без сознания. Так мне объяснили три часа назад. Нейрохирург в синих бахилах, не глядя на меня, произнёс: «Состояние тяжёлое, стабильно тяжёлое. Ожидайте».
Я и ждала. Никуда не уходила. Даже кофту не сняла — в коридоре тянуло холодом.
Телефон всё ещё вибрировал.
Я нажала на зелёную кнопку.
— Алло? — произнесла я. Собственный голос показался чужим.
В ответ — тишина. Затем что-то похожее на дыхание. А может, просто помехи. Или мне почудилось.
Я отодвинула телефон от уха и посмотрела на экран. Соединение продолжалось. Двадцать три секунды. Двадцать четыре.
Я завершила вызов. Руки не дрожали — я специально обратила на это внимание. Просто сидела и смотрела на экран. Потом набрала его номер сама. Длинные гудки. Никто не ответил.
В коридоре стояла глухая тишина. Где-то вдалеке, в другом крыле, плакал ребёнок. Санитарка в голубом халате катила каталку, и колёса жалобно поскрипывали.
Я поднялась и подошла к посту медсестры.
— Извините, — сказала я. — Мой муж в реанимации, Мирослав, его привезли сегодня в восемь вечера. Подскажите, у него был с собой телефон?
Медсестра — совсем молоденькая, с усталыми глазами — посмотрела на меня поверх очков.
— Все личные вещи при поступлении сдаются на хранение. Телефоны в том числе.
— То есть аппарат у него не в палате?
Я вернулась на скамью.
Мирослава доставили на скорой в 19:40. Я была дома, жарила котлеты. Позвонила соседка снизу, Марьяна — она видела, как его выносили на носилках. Он потерял сознание прямо в подъезде, между первым и вторым этажом. Шёл с работы.
Я выключила плиту и сразу выехала.
В приёмном отделении меня продержали почти сорок минут, прежде чем появился дежурный врач. Молодой, почти мальчишка, с тёмными кругами под глазами.
— Геморрагический инсульт. Кровоизлияние в мозг. Операция длилась два часа. Сейчас он в реанимации, подключён к аппарату. Состояние тяжёлое.
Я лишь кивнула. Слёз не было — странно, но не было. Просто спросила:
— Мы делаем всё возможное.
Я понимала: это не ответ. Но других слов от него и не ждала.
В 23:40 я снова открыла список вызовов. Вот он — входящий в 23:14, длительность 31 секунда. Номер Мирослава. Тот самый, который я помню наизусть.
Я позвонила его сестре, Татьяна. Она живёт во Львове, уже была в курсе — я сообщила ей раньше.
— Татьяна, у тебя есть доступ к его телефону? Можешь проверить, не звонил ли он кому-то после восьми вечера?
— Как я это проверю, если он в больнице?
— Через личный кабинет оператора. У вас ведь был общий тариф, кажется.
— Нет, мы давно разделили счета. Оксанка, ты как? Ты хоть поела?
— Поела. Всё нормально.
— Хочешь, я прилечу? Завтра могу взять билет.
— Пока не нужно. Подожди.
Я убрала телефон. В другом конце коридора появился мужчина лет пятидесяти — в куртке, с пакетом в руке. Он о чём-то тихо поговорил с медсестрой и сел напротив. Мы не встречались взглядами. В таких местах каждый замкнут в своём ожидании.
В 00:15 меня сморил сон. Голова склонилась на плечо, и мне привиделся Мирослав — он стоял на кухне и ел котлеты прямо со сковороды, как делал всегда, думая, что я не замечаю. Я замечала. Просто делала вид, что нет.
Разбудил меня звонок.
02:07. Входящий. Номер Мирослава.
Я нажала кнопку так резко, что едва не выронила телефон.
Опять тишина. То же дыхание или шорох — неразличимый, далёкий. А потом — клянусь — будто бы прозвучало что-то похожее на слово. Едва уловимый слог.
— Что? Мирослав, скажи громче. Я тебя слышу. Говори!
Я вскочила и быстрым шагом направилась к посту. Дежурила уже другая медсестра — пожилая, с жёсткими чертами лица.
— Мне нужно в реанимацию, — сказала я. — Сейчас же, пожалуйста.
— Посещения с девяти утра и только с разрешения заведующего.
— Мне необходимо войти немедленно. Вы не понимаете — он мне звонит.
Медсестра посмотрела на меня с такой усталой, неожиданно мягкой добротой, что у меня перехватило дыхание.