Медсестра взглянула на меня с такой тихой, утомлённой заботой, что у меня сжало горло.
— Голубушка, — мягко произнесла она. — Ваш супруг не может вам звонить. Он без сознания, у него в трахее трубка. Вы просто на пределе. Присядьте.
— Я понимаю, что он без сознания. Но на телефоне — два пропущенных с его номера.
— Кто-то воспользовался его аппаратом. Или произошёл сбой. Такое случается.
— Его телефон ведь у вас на хранении.
— Хранилище находится в другом корпусе, — ответ прозвучал не как пояснение, а как точка в разговоре. — Сядьте. Утром обсудите это с врачом.
Я вернулась на жёсткую скамью.
Мужчина с пакетом напротив, как оказалось, не спал. Он наблюдал за мной.
— Жена? — спросил он негромко.
— Мать. — Он сделал паузу. — Семьдесят восемь. Инфаркт.
— И вам. — Небольшая тишина. — Я слышал, о чём вы говорили. Про звонки.
— У меня было нечто похожее, — продолжил он. — Два года назад, когда отец уходил. Та же больница, такой же коридор. И вдруг — вызов с его номера. Я ответил, а там тишина.
— И что это оказалось?
— Не знаю. — Он едва заметно пожал плечами. — Его телефон лежал у меня в кармане куртки. Может, случайно нажалось. А может… кто знает.
Мужчина опустил взгляд на пакет у своих ног.
Мы оба замолчали. Вдалеке, у конца коридора, заурчал лифт.
— Но человеком он был хорошим, — добавил мужчина. — До самого конца.
— Мой тоже, — неожиданно для себя сказала я. — Он ел котлеты прямо со сковороды. Втихаря. Считал, что я не замечаю.
Мужчина коротко усмехнулся.
— Мой отец прятал конфеты в ящике с инструментами. При диабете-то. Мама его ругала.
Снова тишина — но уже не такая тяжёлая.
В 4:20 я сдалась и пошла в туалет умыться. В зеркале отражалась чужая женщина — сероватое лицо, красные прожилки вокруг глаз. Волосы, собранные в хвост ещё дома, теперь выбивались в разные стороны. Я подставила запястья под холодную воду и замерла, закрыв глаза.
Мы с Мирославом женаты двадцать два года. Поженились, когда мне исполнилось двадцать шесть, ему — двадцать девять. Я тогда трудилась в библиотеке и была уверена, что останусь там навсегда. Он только начал своё дело — крошечная компания: трое сотрудников и ноутбук в съёмной комнате. Мы жили на Нагорной, в квартире с видом на заводские трубы. Он называл это особой атмосферой.
Я сердилась на него по пустякам. За незакрытую зубную пасту. За телефон на кухонном столе во время ужина. За его «завтра», которое оборачивалось послезавтра. За взгляд в окно — такой отстранённый, будто мыслями он где-то далеко, в пространстве, куда мне не добраться.
Из-за мелочей. Всё было из-за мелочей.
Я открыла глаза и снова встретилась с собой взглядом.
— Мирослав, — произнесла я вслух. — Ты не имеешь права умирать. Слышишь?
Телефон в кармане оставался беззвучным.
Я вернулась в коридор.
К половине седьмого появилась дневная смена. Пространство ожило: задвигались каталки, зазвучали голоса. Мужчина с пакетом исчез — я даже не заметила, когда. На его месте теперь сидела молодая женщина с ребёнком на руках; оба дремали.
В 8:15 пришёл нейрохирург — не тот, что был вчера. Пожилой, с тяжёлыми ладонями и помятым халатом.
Мы вошли в небольшой кабинет. Он устроился за столом, я осталась стоять.
— Ночь прошла без ухудшений, — сказал врач. — Состояние стабильное, динамика нейтральная. Отёк мозга держим под контролем. Делать прогнозы пока рано.
— Он приходил в сознание?
— Нет. Глубокая седация и собственная кома.
— Когда возможны изменения?
— Сложно сказать. Это может случиться через день. Или через неделю. А может, потребуется больше времени.
— Доктор, вопрос странный. Ночью мне дважды поступали звонки с номера мужа. Понимаю, что это звучит нелепо. Медсестра сказала, что его телефон на хранении. Можно это проверить?
Он посмотрел спокойно, без тени удивления.
— Хранилище откроют в девять. Обратитесь к администратору, он сможет уточнить.
— Нет… хотя… ему там не страшно? Он не испытывает боли?
Врач впервые посмотрел прямо в глаза.
— При такой глубине седации — нет. Он ничего не ощущает. В каком-то смысле это и есть милосердие.
— Я могу его увидеть?
— Пять минут. В маске и бахилах.
Реанимация оказалась меньше, чем я представляла.