Реанимация оказалась совсем небольшой — меньше, чем я представляла. Шесть коек, и почти каждая занята. Писк мониторов, тянущиеся к пациентам трубки, особый больничный запах — от него невольно начинаешь дышать поверхностно.
Мирослав лежал у окна. Я узнала его сразу по рукам — крупные ладони, широкие запястья, шрам на указательном пальце правой руки (в детстве упал с велосипеда, рассказывал об этом бесконечно). Лицо изменилось — побледневшее, с трубкой, заклеенное пластырями. Но руки были прежними, его.
Я осторожно взяла его ладонь и сжала.
— Привет, — тихо произнесла я. — Это я. Оксанка.
Монитор отсчитывал ритм ровными сигналами. Ничего не менялось.
— Я просидела здесь всю ночь. Ты звонил мне. Два раза. Понятия не имею, как тебе это удалось, но я даже не удивилась — ты всегда делал то, чего вроде бы нельзя. Котлеты прямо со сковороды. Конфеты из ящика. — Я осеклась, поняв, что последнее вообще не о нём, и на мгновение замолчала. — В общем, я рядом. И никуда не уйду.
Его пальцы не ответили на моё сжатие. Аппаратура продолжала мерно пищать.
— Нам нужно кое-что обсудить, — сказала я. — Помнишь прошлый ноябрь? Ты хотел поехать в Португалию, а я заявила, что это дорого и бессмысленно. А ты сказал, что просто мечтал показать мне океан. Я тогда резко ответила. Уже и не вспомню точно что. Что-то про деньги и здравый смысл.
Я вглядывалась в его лицо.
— Так вот. Давай поедем. Как только ты поправишься — сразу. Билеты куплю сама. Только скажи, в каком месяце туда лучше лететь. Ты же знаешь, я в этом совсем не ориентируюсь.
От входа тихо донеслось:
Я отпустила его руку. И тут же снова коснулась — всего на секунду.
— Позвони мне ещё раз, — прошептала я. — Хорошо? Я отвечу.
В 9:10 администратор открыл хранилище и вынес пакет с вещами Мирослава. Я попросила включить телефон при мне.
Экран был треснут — видимо, он уронил его в подъезде, когда падал. Аппарат с трудом, но загрузился. Администратор, молодой парень с бейджиком «Александр», открыл журнал вызовов.
Последний исходящий — мне, в 19:22. До приезда скорой. Значит, когда почувствовал, что ему плохо, пытался набрать.
После 19:30 входящих не было. Исходящих тоже.
Никаких звонков в 23:14 и 02:07.
Я перевела взгляд на экран, потом достала свой телефон. В моём списке — оба вызова с его номера. По тридцать секунд каждый.
— Это странно, — растерянно произнёс Александр. — Может, сбой у оператора? Дублирование?
— Возможно, — ответила я.
Пакет с вещами я забрала. Телефон оставила — с таким экраном он всё равно скоро разрядится.
Опустилась на скамейку.
Достала свой телефон и снова открыла журнал. Два входящих от него. Тридцать одна секунда. Тридцать.
Слово, будто обрывок. Один слог.
Может, мне просто почудилось. Скорее всего.
Но я убрала телефон в карман и удалять эти вызовы не стала.
Татьяна прилетела на третий день — всё-таки взяла билет, ни с кем не советуясь. Она очень похожа на Мирослава: такая же крепкая, с крупными руками, только голос выше.
Мы сидели в той же больничной кофейне и пили всё тот же невкусный чай.
— Расскажи о нём что-нибудь такое, чего я не знаю, — попросила я.
Татьяна удивлённо посмотрела.
— Просто хочу услышать.
Она немного подумала.
— В детстве он боялся темноты. Лет до двенадцати. Никому не признавался, но я замечала — всегда оставлял дверь в комнату приоткрытой, чтобы из коридора падал свет. Потом перестал. То ли перерос, то ли научился скрывать.
Я представила Мирослава — двенадцатилетнего, с щелью света из коридора. И Мирослава — пятидесятиоднолетнего, с трубкой в горле, в полутёмной реанимации, где свет никогда полностью не выключают.
— Там ночью свет остаётся? — спросила я. — В реанимации?
— Не знаю, — ответила Татьяна. — Наверное, да. Медсёстры же дежурят.
— Оксанка, — сказала Татьяна. — Он справится. Я уверена.
— Ты не можешь знать.
Это другое. С этим я согласилась.
На пятый день Мирослав открыл глаза.
Мне позвонили в 11:40 — я только дошла до дома, чтобы переодеться и покормить кота. Номер больницы.
— Оксанка? Ваш муж пришёл в сознание. Врач просит вас срочно приехать.
Как я добралась, не помню. В памяти осталось лишь то, что кот так и остался без еды, и я ещё три дня мысленно к этому возвращалась.
В реанимацию пустили всего на десять минут. Мирослав лежал почти так же — трубку убрали, но кислородная канюля ещё оставалась. Глаза открыты. Взгляд устремлён в потолок.