Леся спала, прижав к себе плюшевого медведя. Оксанка смотрела на дочь и думала: во что я вообще ввязалась?
Телефон вдруг завибрировал — пришло сообщение от Тараса:
«Мама будет к девяти.»
Телефон коротко завибрировал — пришло сообщение от Тараса:
«Мама приедет часов в девять. Не вздумай устраивать сцену.»
У Оксанки перехватило дыхание. Она осторожно опустила кружку на подоконник, стараясь не расплескать чай. Значит, он даже не намерен ничего обсуждать — просто ставит её перед фактом.
Ровно в девять раздался звонок в дверь — протяжный, требовательный. Оксанка подошла, посмотрела в глазок: на площадке стояла Ганна в пальто, с двумя тяжёлыми сумками. Чуть поодаль переминался Никита, а за его спиной виднелась детская коляска.
— Оксанка! — крикнула свекровь. — Чего застыла? Открывай!
Она сняла цепочку, но дверь приоткрыла всего на ладонь.
— Ганна, вы куда направились?
— Как куда? Переезжаем, — бодро отозвалась та, словно речь шла о пустяке. — Тарас сказал, всё решено. Комнаты поделим, детям уголок устроим.
— Он сказал? — тихо переспросила Оксанка. — А я сказала — нет.
— Девочка, тебе, видно, просто тяжело, — покровительственно произнесла она. — Я не собираюсь спорить. Давай занесём вещи, а потом поговорим.
— Нет, — ровно ответила Оксанка. — Вы сюда не заходите.
— Это ещё что значит? — вспыхнула свекровь. — Здесь живёт мой сын! Моя кровь! Ты кто такая, чтобы распоряжаться?!
Пальцы Оксанки задрожали. На лестнице поднялся шум: Никита поднимался выше, за ним Ульяна с детьми. Малыш плакал, старший канючил, что голоден. Всё смешалось в гул, предвещающий будущую коммунальную какофонию.
— Тётя Оксанка, а у вас мультики есть? — радостно выпалил Остап, подбегая ближе. — Мама сказала, у вас телевизор большой!
Она на секунду прикрыла глаза, пытаясь собраться. Затем тихо, но отчётливо произнесла:
— Что? — не поверила Ульяна. — Мы же всё собрали! У нас вещей — на полмашины!
— Возвращайтесь обратно, — повторила Оксанка. — Это мой дом.
Ганна шумно выдохнула и вдруг закричала на весь подъезд:
— Бессовестная! Детей на улицу выставляет! Тарас тебе этого не простит!
Из соседней квартиры выглянула пожилая женщина, затем ещё кто-то — словно публика в зале. Оксанка почувствовала, как к щекам приливает жар, но с места не сдвинулась.
В этот момент по лестнице поднялся Тарас. Похоже, он нарочно ждал, пока все соберутся, чтобы появиться в финале.
— Что за представление? — буркнул он. — Оксанка, впусти людей.
— Людей? — переспросила она. — Или твоих родственников, которые решили поселиться здесь без моего согласия?
— Не начинай. Они устали, потом разберёмся.
— Не потом, — отрезала Оксанка. — Сейчас.
В её голосе впервые прозвучала твёрдость — та самая сталь, что появляется, когда человека загоняют в угол.
Она вышла на площадку, аккуратно закрыла за собой дверь и повернула ключ. Под изумлённым взглядом Ганны Оксанка взялась за чемоданы и покатила их к лифту.
— Ты что творишь?! — взвизгнула свекровь. — Это наши вещи!
— Вот и забирайте их, — спокойно ответила Оксанка.
Тарас подошёл ближе и попытался взять её за руку:
— Оксанка, хватит, успокойся.
— Это не представление, — сказала она. — Это мой дом. И решаю здесь я.
— Ты с ума сошла, — процедил он. — Мы семья!
— Нет, Тарас. Семья — это когда уважают друг друга.
Наступила тишина. Лифт звякнул, двери сомкнулись, увозя Ганну, Никиту, Ульяну и детей вниз.
Оксанка стояла, тяжело дыша. Соседи постепенно расходились, перешёптываясь. Тарас смотрел на жену так, будто видел её впервые.
— Я зайду, — наконец произнёс он.
— Зайдёшь, когда определишься, на чьей ты стороне, — ответила она.
И вернулась в квартиру, оставив его в коридоре.
Поздним вечером, когда Леся уснула, Оксанка сидела на кухне без света. За окном моросил редкий дождь, в стекле отражались тусклые огни. Телефон молчал — ни звонков, ни сообщений. Лишь короткое уведомление из банка: «Снятие наличных. Тарас».