Она долго смотрела на экран и думала, что, возможно, всё действительно подошло к концу. Может, так даже правильнее. Но сердце всё равно болезненно ныло.
На следующее утро, хотя сердце всё равно ныло, она решилась — вызвала мастера и сменила замки. Когда тот закончил работу и ушёл, Оксанка закрыла дверь и вдруг ощутила тишину. Глубокую, неподдельную, такую, какой давно не было.
Около половины десятого раздался звонок. Она как раз тщательно вытирала раковину — многолетняя привычка не оставлять ни капли воды, ни разводов. На экране высветилось имя Тараса.
Оксанка несколько секунд смотрела на телефон, прежде чем ответить.
— Что тебе? — сухо спросила она.
— Оксанка… ну почему ты так холодно, — в его голосе сквозило наигранное спокойствие. — Я хочу поговорить.
— Не по телефону. Приеду вечером. Один. Без них.
Она выдержала паузу, затем коротко произнесла:
— Приезжай. Только сразу предупреждаю: убеждать меня бесполезно.
— Да никто и не собирается, — нервно усмехнулся он. — Просто поговорим.
Он появился ближе к восьми. С дорожной сумкой, с небритым лицом и покрасневшими глазами — видно, ночевал у матери. Войдя, снял куртку и замер в прихожей, будто растерялся.
— Чай? — ровным голосом предложила Оксанка.
— Давай, — кивнул он.
Они сидели на кухне в тишине. Лишь закипающий чайник шумел да слышалось тихое дыхание Леси за стеной — девочка уже спала.
— Я вспылил, — наконец заговорил Тарас. — Не стоило так налетать.
— Не стоило, — согласилась Оксанка. — Но ты ведь не ограничился словами — ты начал действовать.
Он тяжело вздохнул, потер ладонью лоб.
— Мама давит. Понимаешь? Никита с Ульяной действительно ютятся. У них двое детей…
— Тарас, я не против поддержки. Но помощь — это не переселить всех в нашу квартиру.
— У твоей матери всё «временно» превращается в постоянное, — спокойно заметила она. — Ты это знаешь.
Он опустил взгляд. Несколько мгновений молчал, затем достал сигарету, но, поколебавшись, убрал обратно.
— Я думал, ты поймёшь, — тихо произнёс он. — У тебя же сердце есть.
— Именно поэтому я и не позволю вытирать об него ноги.
Он глухо выругался и поднялся со стула.
— Ладно. Попробую найти им недорогое жильё. Может, через знакомых.
Оксанка удивлённо посмотрела на него — впервые за последние дни в его словах звучал здравый смысл.
— Так будет правильно, — сказала она. — Иначе всё развалится.
Он кивнул, подошёл к окну, взглянул во двор.
— Оксанка… а если бы я остался здесь? Без них.
— Не знаю, Тарас. То, что ты сделал, — это не просто промах. Это предательство.
Он резко обернулся, в глазах блеснула обида.
— Я же тебе не изменял!
— Чтобы предать, не обязательно изменять, — спокойно ответила она. — Иногда достаточно не встать рядом в нужный момент.
Он замолчал. Потом тихо спросил:
— Ты меня навсегда выставила?
Оксанка не ответила. Лишь налила себе чай, не поднимая глаз.
Через два дня он ушёл сам. Без сцены, без громких слов — просто собрал вещи и уехал. К матери или к другу — она не уточняла.
Леся, конечно, переживала.
— Мам, а папа нас больше не любит? — спросила она однажды перед сном.
— Любит, — мягко сказала Оксанка. — Просто взрослые иногда совершают глупости.
— Если изменится — возможно, — ответила она, сама в это не веря.
Прошла неделя, затем вторая. Тишина — ни звонков, ни сообщений. И вдруг всё обрушилось разом.
Позвонила соседка Ганны — та, что живёт за стеной.
— Оксанка, не хочу лезть, но твой Тарас с Никитой на даче что-то затеяли. Я видела, как они выносили мебель, ту, что ты летом там оставляла.
— Мою? — переспросила Оксанка. — С дачи, оформленной на меня?
— Ну да. Сказали, что ты разрешила.
Она медленно опустилась прямо на пол. В ушах звенело. В памяти всплыло: после свадьбы они вместе ездили туда, привезли старый диван, кресла, кое-что из техники. Но земля — её, подарок родителей ещё до брака.
Через час Оксанка уже мчалась к даче. Дождь лил сплошной стеной, дворники судорожно скользили по стеклу. По обочинам тянулась грязь и валялись мокрые ветки.