По обочинам тянулась жижа, валялись мокрые ветки. Трасса была знакомой до мелочей, но в этот вечер выглядела чужой и неприветливой.
Когда Оксанка подъехала к участку, из ворот как раз выруливала старая «Газель». В кузове громоздились тот самый диван, стиральная машина и коробки. За рулём сидел Никита.
Она резко перегородила путь, включив дальний свет. Никита затормозил и выбрался из кабины.
— Оксанка, ты чего? Мы же с Тарасом всё обсудили.
— А со мной — нет, — спокойно произнесла она. — Разгружаем и заносим обратно.
— Ты в своём уме? — скривился он. — Это общее имущество.
— Дача оформлена на меня. И всё, что здесь стоит, тоже моё.
Он уже открыл рот, чтобы возразить, но Оксанка подошла совсем близко — в её взгляде полыхало упрямство.
— Никита, не проверяй меня на прочность. Я сейчас вызову полицию и заявлю о краже. Хочешь объясняться и подписывать протокол?
Никита замялся, потом раздражённо махнул рукой.
— Да делай как знаешь. Мне это барахло сто лет не нужно.
Он забрался в кабину, хлопнул дверцей и умчался, обдав её грязными брызгами. Оксанка осталась посреди дороги — промокшая, но будто ставшая крепче.
Вечером позвонил Тарас. Голос звучал жёстко, с явной злостью:
— Зачем ты туда поехала?
— Потому что это моё имущество, — ровно ответила она.
— Ты устроила представление! Мы всего лишь хотели перевезти часть мебели к маме.
— Без моего согласия? Это называется воровство.
Он замолчал, затем заговорил быстро, почти срываясь:
— Ты всё разрушила! Мать теперь твердит, что я не мужик, брат косится, Ульяна даже в глаза мне не смотрит. Ты довольна?
— Я ничего не рушила, Тарас. Я просто перестала позволять тебе переступать мои границы.
— Какие ещё границы?! — выкрикнул он. — Мы же семья!
— Мы — бывшая семья, — тихо сказала Оксанка. — Всё закончилось.
Повисла долгая пауза. Потом он тяжело выдохнул:
— Ну и радуйся. Я больше не вернусь.
— И не надо, — ответила она и сбросила вызов.
Через неделю пришло письмо от юриста. Тарас подал иск о разделе имущества, пытаясь доказать, что квартира «приобретена в браке». Оксанка лишь усмехнулась: документы о дарении лежали у неё в отдельной папке.
В суде он выглядел осунувшимся. Ганна пришла вместе с ним и смотрела на Оксанку с нескрываемой враждебностью. Та выдержала её взгляд, не отводя глаз.
Судья быстро вник в детали: жильё действительно было подарено Оксанке до свадьбы. В иске отказали.
У выхода Ганна прошипела:
— Ты его добила. Радуйся.
Оксанка ответила спокойно:
— Нет. Я просто больше не позволяю собой командовать.
Дальше жизнь потекла проще. Без криков и истерик. Леся училась, Оксанка много работала. По вечерам они вместе готовили ужин, включали старые советские фильмы и смеялись.
Иногда, правда, накатывала пустота. Особенно в дождливые вечера, когда хотелось, чтобы кто-то обнял. Но Оксанка знала — это временно.
В конце ноября она случайно столкнулась с Тарасом у магазина. Он стоял с пакетом, похудевший, с небритой щекой.
— Привет, — произнёс он.
Он помедлил, затем тихо спросил:
— Можно мне когда-нибудь её увидеть?
Оксанка немного подумала и кивнула:
— Можно. Но не у меня дома.
Больше он ничего не добавил. Лишь посмотрел — устало, уже без прежней злости — и ушёл.
Оксанка провожала его взглядом и впервые за долгое время не ощущала гнева. Лишь лёгкую жалость — даже не к нему, а к тому, что когда-то связывало их.
Она подняла воротник пальто, глубоко вдохнула холодный воздух и направилась домой. Двор тонул в тусклом свете фонарей, мокрый асфальт блестел, словно стеклянный.
Дома Леся сидела за столом и рисовала кошку.
— Мам, у тебя сегодня хорошее настроение?
— Пожалуй, да, — улыбнулась Оксанка. — Просто стало спокойно.
Девочка кивнула, и они продолжили рисовать — каждая выводя свою линию, свой контур.
Вечер складывался тихо, по-новому. Оксанка чувствовала: теперь всё будет иначе. Не проще, но честнее.
Она взглянула в окно — редкие снежинки ложились на подоконник и медленно таяли. Ноябрь подходил к концу.
А вместе с ним уходила и прежняя жизнь.