«Оксана, ты на автобусе?» «Оксана, вам, наверное, сейчас непросто». «Оксана, у нас роллы остались, заберёшь детям?» У нас нет детей, Кира. Но благодарю: в твоей картине мира я всё равно выгляжу как женщина, которой нужно вручить объедки.
Кира заметно побледнела.
— Я хотела как лучше.
— Нет. Это не забота. Это привычка смотреть сверху и выдавать это за доброту.
Светлана всплеснула руками:
— Боже мой, какая неблагодарная! Мы её в дом пускали, терпели…
— Терпели? — Оксана даже усмехнулась. — Вот уж спасибо. Может, ещё грамоту вручите? За выдержку? Вы меня не принимали. Вы с первого дня решили, что я ошибка Богдана. Потому что без квартиры, без машины, не из «приличной» семьи и не умею улыбаться, когда меня пытаются унизить.
Из глубины квартиры донёсся неловкий голос какой‑то тётушки:
— Может, чай уже разлить…
— Сидите уж! — резко бросила Светлана, даже не оборачиваясь.
Оксана поправила ремень сумки на плече.
— Знаете что? С юбилеем вас. Правда. И желаю однажды увидеть рядом с собой людей, а не обслуживающий персонал и не список регалий.
— Именно это и собираюсь сделать.
Она развернулась и направилась к лестнице.
— Оксана! — окликнул Ярослав. — Подожди.
Она остановилась этажом ниже. Ярослав вышел следом, прикрыв дверь так, чтобы в квартире могли слышать, но делали вид, что не слышат.
— Давай без детских сцен, — тихо произнёс он. — Вернись, отдай деньги и всё. Зачем окончательно рвать отношения?
— Их давно порвали. И не я.
— И нервная система у Богдана тоже одна.
— Ты сейчас настраиваешь его против семьи.
Оксана медленно обернулась.
— Нет, Ярослав. Это ваша семья годами настраивала его против самого себя. Чтобы он постоянно чувствовал себя хуже. Так ведь удобнее. Пока один сын блистает, второй должен стоять в тени и ещё благодарить за возможность присутствовать.
— Ты не всё понимаешь.
— У матери характер тяжёлый, да. Но после развода она нас тянула одна. Всю жизнь хотела, чтобы мы выбились в люди.
— И потому одному внушила, что он золотой мальчик, а другому — что он хронический неудачник?
— Тогда почему каждый разговор сводится к деньгам, статусу, к тому, «кто чего добился»? Почему Богдан после её звонков полдня молчит? Почему ты сейчас не говоришь: «Мам, ты неправа», а просишь меня вернуться и проглотить?
Ярослав устало провёл ладонью по лицу.
— Потому что я не хочу скандала в её юбилей.
— А я не хочу быть ковриком на её юбилее. И вообще больше не хочу.
Дверь приоткрылась, и на площадку вышла Кира.
— Ярослав, ты долго? Все ждут тост.
Потом она посмотрела на Оксану и усмехнулась:
— Оксана, серьёзно? Из-за пяти тысяч такая драма? Это даже мелочно.
— Прекрасно. Если сумма мелкая, значит, справитесь без неё.
Кира на секунду растерялась.
— Ты просто завидуешь, — наконец сказала она. — Всегда завидовала.
— Чему? Умению улыбаться в лицо и пинать под столом? Нет, спасибо. Пусть у меня обувь попроще, зато совесть не натирает.
Ярослав раздражённо оборвал:
— Согласна, — спокойно кивнула Оксана. — Достаточно.
Она спустилась вниз, вышла из подъезда и только на улице заметила, что дышит так, будто только что пробежала марафон. Дождь почти прекратился. Асфальт блестел в свете фонарей, во дворе кто-то тащил пакеты из магазина, на детской площадке мокла забытая лопатка. Самый обычный вечер — и от этого неожиданно становилось спокойно.
Оксана достала телефон и набрала мужа.
— Алло? — Богдан ответил сразу. — Ну что там?
— В каком смысле ушла?
— В прямом. Поздравила, выслушала бесплатную программу унижений, деньги не отдала и ушла.
Снова пауза. Потом осторожно:
— Деньги со мной. Я ушла.
Он выдохнул так шумно, что она невольно улыбнулась.
— Я впервые за последние сутки люблю тебя так сильно, что даже страшно.
— Вот это уже похоже на семейную поддержку, а не на ваш родственный спорт.
Он коротко рассмеялся.
— Как сирена на максимуме.
— Разумеется. Без неё семейный яд теряет блеск.
— Метался между совестью и удобством. Выбрал привычное.
— Я туда больше не поеду. И ты не обязан. Ни на юбилей, ни к крану, ни за справками, ни потому что «мать просит».
— Мне стыдно, что ты всё это взяла на себя.
— Не нужно. Мне даже полезно было всё это увидеть. Теперь иллюзий не осталось.
— И что будем делать?
Оксана огляделась. На углу светилась вывеска маленькой кондитерской, рядом из пекарни тянуло ванилью и кофе.
— Куплю что-нибудь сладкое, приду домой и отметим начало нашей взрослой жизни.
— Праздник непослушания?
— Праздник отсутствия идиотизма.
— Отличная идея. Возьми эклеры.
— У тебя вкус как у уставшего офисного клерка.
— Так я и есть уставший офисный клерк.
— Ладно, добавлю ещё рулет с маком.
— Тогда ставлю чайник.
— И достань нормальные тарелки, не те две с отколотыми краями, которые ты хранишь «на всякий случай».
— Сегодня гость — это я. И я требовательная.
Когда она вернулась, Богдан уже ждал в коридоре. Ничего не спрашивал, просто забрал пакет и обнял её так крепко, что внутри наконец отпустило.
— Ну что, — сказала она ему в плечо, — неудачник и голодранка дома.
— Между прочим, отличный дуэт.
Они прошли на кухню — маленькую, тесную, с магнитами на холодильнике, старой занавеской и батареей, живущей по собственному расписанию: либо Африка, либо вечный ноябрь. Богдан аккуратно выложил на тарелку эклеры и рулет, включил чайник.
— Давай по порядку, — сказал он.
— Я никуда не тороплюсь. В отличие от твоей свекрови к чужому конверту.
Оксана села и подробно, почти дословно пересказала всё: где стояла Светлана, как улыбалась Кира, что говорил Ярослав, как молчали родственники в гостиной. Богдан слушал, сначала хмурясь, потом всё чаще качая головой, а в конце неожиданно рассмеялся.
— «Школа пассивной агрессии с золотой медалью». Это же шедевр. Жаль, я не видел выражение лица Киры.
— У неё был вид, будто вместо вина ей налили компот.
— Знаешь… — он разлил чай и сел напротив. — Я всегда считал, что надо терпеть. Что мать есть мать, что она просто резкая, что жизнь у неё была тяжёлая.
Он задумался и тихо добавил:
— А сейчас сижу и понимаю: я сорок лет всё это оправдывал…
А сейчас я сижу и вдруг ясно понимаю: сорок лет подряд я всё это оправдывал, лишь бы не признаться себе в элементарном.